– Мне показалось, что он сожалеет о вас, но именно потому, что все получилось вот т-так, с такой развязкой. С Марией же он ничего не откладывает в долгий ящик неопределенности – все идет своим ч-чередом. От Марии он не ждет и архисвершений. Да, она в определенном смысле неглупа, но без амбиций и внутренних терзаний. Хочет простых вещей: спокойной жизни, тихой гавани, детей. Звезд с неба не хватает, за журавлем в небе не г-гонится. Вернее, журавлем в небе, дескать, считает его, самого Антона, и верит, что ей повезло – ведь таки за него ухватилась. Не спорит, разделяет взгляды Антона, сговорчива, удобна, готова к компромиссам (моя версия: «податлива и легко лепится, перенимая его взгляды и копируя манеры, становясь зеркалом». Думаю, это ближе к-к истине). Он, Антон, мол, для нее – все. Центр вселенной, вокруг которой она готова вращаться. В общем, он произносил это все как мантру, и это было похоже на внушение самому себе. В Антоне происходит перемена – факт… Как-то уменьшается порыв, что ли… Не знаю причин и что з-за этим кроется, дорогая, но в чем-то я его понимаю, в чем-то – нет. А в чем-то мне его очень жаль.
– Ладно… Все кончено, – наконец произношу я. – Все действительно кончено.
В течение многих последних месяцев меня откровенно мутило от боли, жалости, тоски, гнева, а потом и отвращения, когда я вспоминала обо всем этом и размышляла, почему Антон так поступил, в чем именно была моя вина и ошибка и были ли у нас вообще шансы на совместное будущее. Но именно сейчас, в моей кухне за третьим кофе, после того, как я с яростью нажала на кнопку «Отправить письмо», а Кира снова заговорила об Антоне, о нас с ним и его жене, я выслушала ее абсолютно равнодушно, неожиданно осознав, что это мое письмо Антону действительно стало прощальным.
Он больше бессилен причинить мне боль, зацепить, взволновать, а тем более парализовать душу, волю и разум. Я уже даже не злюсь на него – выплеснутое в письме стало той последней каплей, которую, наверное, мне надо было вылить уже давно. Я отпустила себя. Отныне я свободна.
В мае Киев живет совершенно особой жизнью.
Туристы наводняют улицы. Мавзолейные очереди в Софию и Лавру. Не протолпиться на Андреевском спуске. Человеческое море у Андреевской церкви. Десятки рук, одновременно полирующих попу Свирида Петровича и нос Прони Прокоповны. Столпотворение длиною полдня у музея Булгакова. Летние террасы кафе забиты. К смотровым площадкам не подойти.
Благоухает сирень. Колонны людей в Ботаническом саду.
Блестит Днепр. Нагруженные телами прогулочные теплоходы тонут в громкой музыке, пивной пене и шашлычном дыму. Густо шевелятся острова, особенно по вечерам, в кустах здесь по-интимному жарко.
Буйство каштанов на Крещатике. Вечерами бесплатные дефиле киевлянок на высоченных каблуках в новых кофточках. Они смешиваются со множеством приезжих. Глядя на орду красивых женщин, парни всех возрастов и национальностей громко прищелкивают языками и сворачивают головы. Натиск красоты и кокетливой полунаготы убивает – мужчинам впору надевать защитные доспехи.
Орды людей в парках на холмах – пары, парочки, семьи, компании, кагалы, ватаги и целые батальоны. Все громогласно вопят, пьют пиво, ржут неистовым смехом, чавкают и сморкаются, грызут чипсы, семечки и ногти, размахивают руками и остальными органами, прикрикивают на детей, нетерпеливо переминаются в очередях, чтобы зайти внутрь поглазеть (неважно, куда и на что) и сфотографироваться.
Фуникулер забит. Никогда больше он не скрипит более натружено, чем в мае. Здесь разные языки, цвета лиц, фигуры и фактуры. Вспышки камер и щелчки затворов фотоаппаратов напоминают легкий артобстрел.
Таксисты взвинчивают таксы, гостиницы – цены номеров, рестораны – размеры чаевых.
А у меня – работа, работа, работа.
Не так.
РАБОТА РАБОТА РАБОТА РАБОТА РАБОТА РАБОТА РАБОТА РАБОТА РАБОТА РАБОТА РАБОТА РАБОТА РАБОТА РАБОТА РАБОТА РАБОТА РАБОТА РАБОТА РАБОТА РАБОТА РАБОТА РАБОТА РАБОТА РАБОТА РАБОТА РАБОТА РАБОТА РАБОТА РАБОТА РАБОТА РАБОТА РАБОТА
(«Дорогая, ты там еще жива?» – это Y. – «Уже близка к кладбищу. Но пока держусь. Одно хорошо: нет ни времени, ни сил для вредных чувств и мыслей. Для меня это сейчас полезно». – «Ладно. Еще один бонус: потом, когда подсчитаешь деньжата, увидишь, что стала миллионером, не меньше». – «Надеюсь». – «Ну, держись там. Скучаю… Думаю о тебе… Целую».)
Туристы, гости, приезжие. Личности, персоны, фигуры. Лица, группы, толпы. Физиономии и физиомордии. Вопли, сопли – Вавилон.
С утра до ночи.
Я так не пахала лет сто.
Точнее – никогда с момента увольнения из агентства.
Задняя точка в мыле, на глазах пелена трудового пота.
Улицы города для меня сейчас словно закупоренные вены – ни пройти, ни протолкнуться.
Музеи и галереи напоминают чудовищ, пасти которых заглатывают жаждущих культуры целыми толпами.
Княгиня Ольга, князья Владимир и Ярослав – личные враги. Интересно, им икается на небесах? В этом мае я их вспомнила не реже тысячи раз. И столько же – всякий другой гид города.
Уже хочу в отпуск.
Или – на пенсию.
