– Оба-на, это ж явное вторжение! – кипячусь уже я. Да, похоже, нервы у меня сдают окончательно. – Иду ва-банк, причем молча: локоть с сумкой отодвигаю еще дальше от себя в сторону тетки, делая ее стойку неудобной. Думаю: если, гадина, повернешься, покажу средний палец. Поворачивается. Возмущение и презрение во взгляде. Смотрит сначала мне в глаза, затем опускает взгляд на мою упирающуюся руку. Я делаю намек на характерный жест из одного – среднего – пальца, который, если не знаешь, что происходит, сразу и не разгадаешь: я то ли фак тычу, то ли прокручиваю кольцо на пальце…
Война нервов происходит молча, но мне интересно, как поведет себя эта сволочь, у которой нет ни грамма ощущения пространства. В том числе интимного. Тетка поняла меня правильно. На следующей остановке освобождается место у двери, и она пулей занимает его. Смотрит на меня в упор – возмущенно и презрительно. И молчит. Я облокачиваюсь на выставленную вперед сумку, смотрю на нее с вызовом и продолжаю крутить средний палец. И мысленно ругаюсь: «Иди к черту».
– И как? Развязка?
– А потом в вагон (это был людный Крещатик) набежало много народу, и скрыло нас друг от друга. Ура! Ну и дура, пронеслось в голове напоследок. Затем на полтора дня о ней совершенно забыла. И вот опять. Но в этот раз я, представляешь, не нашлась, что сказать, только подумала: «Прибила бы скотину». Ибо нечего топтаться по моей ауре! – мрачно резюмирую я.
– Аминь! – добавляет Кира, копируя мой пафосно-мрачный тон.
Мы хохочем. У меня это впервые за много дней.
Прежде я хоть и редко ложилась спать одновременно с Антоном, так как в это время чаще всего пропадала на работе, однако мне всегда нравилось прижиматься к нему под утро, вдыхать такой родной и сонный запах, ерошить разметавшиеся волосы… Когда мы были вместе, Антон всегда спал очень широко – разбрасывал руки и ноги почти по всей кровати, мне отводилась одна пятая пространства у стенки. Часто я не могла толком выспаться, однако же сейчас развалившегося Антона мне остро не хватает. Теперь я не могу уснуть из-за того, что на кровати слишком много места.
Помню, как перед отъездом из Италии в аэропорту, когда я в ожидании рейса бродила по магазинам дьюти-фри, замечтавшись, машинально купила Антону презент. Опомнилась лишь тогда, когда за выбранную рубашку уже расплачивалась на кассе. Теперь эта рубашка, которую я побрызгала парфюмом Антона (чтобы сохранить этот парфюм, мне пришлось вытащить его из мусорного ведра, куда его Антон, по-видимому, выбросил перед отъездом) всегда лежала со мной рядом.
Не знаю, то ли регулярная качалка стала помогать, то ли острая боль уже высосала из меня те соки, которые хотела, но я стала ощущать, что думаю об Антоне и накрашенной девице немного спокойнее. «Боль перешла в хроническую фазу», – изрекла Кира, пытаясь шутить.
Может быть.
Я – странное существо. Меня всегда не устраивает то, что у меня есть, и всегда чего-то не хватает. В детстве мне казалось, что, когда закончу школу, сразу стану счастливой. В юности думалось, что, как только займу должность повыше, сразу все наладится. Затем мечтала, как будет свое рекламное агентство – и моя жизнь изменится. А потом… Появился Антон, и я просто запуталась. Я воспринимала Антона как что-то обыденное, как часть жизни, которая будет у меня всегда и которую никто у меня никогда не отнимет. И тоже верила, что когда-нибудь мы с ним обязательно заживем так, как того хотим. А теперь я вдруг отчетливо поняла: именно тогда – в эти вечера, которых у нас было в общем-то немного, в эти пару отпусков, которые мы провели вместе, в те редкие мгновения, когда мы дурачились и смеялись и даже когда ссорились и что-то выясняли или Антон бурчал на меня из-за моей работы, – я и была по-настоящему счастлива. Рядом с ним. Да и ненавистные когда-то школьные годы теперь казались мне прекрасными. Как и юношеские мечты стать очень востребованным дорогим специалистом – тоже. Получается, что мое счастье – всегда бывает лишь в прошлом. А в настоящем, когда я проживаю момент, я почему-то его никогда не чувствую.
