Брит закончился, все разъехались. Диночка несла на руках Бенни, наполненная гордостью и счастьем, что ей доверили нести мальчика. Папа, кряхтя и прихрамывая, шёл в моём сопровождении, напевая на идиш какую-то песенку. Я не выдержал: «Папа, объясни мне, пожалуйста, как так получается. Двадцать лет назад, когда родилась Яна, ты был старый и руки у тебя были слабые, и вообще. Десять лет назад, когда родилась Дина, ты жаловался на то, что на ямах не можешь удержать руль машины руками. А сегодня ты левой рукой усадил на пол здорового, молодого мужика. Могу я что-нибудь понять?» «А что понимать, сынок, всё слава Богу, всё хорошо, сейчас надо маме позвонить в Москву, завтра ты меня к тете Ане отвезешь в Иерусалим, там я у них побуду, у Неллы, у Гришеньки, потом Марина меня заберет, а там, глядишь, и домой. А ты про руки спрашиваешь? Конечно, слабые у меня руки. Вот у моего деда, отца моего отца, руки были, он заходил к нам в дом и говорил моему отцу: «Айзик, ты что же такие плохие подковы делаешь, я её не приседая сгибаю. А почему ты девчонок забирал у нянечек, так надо же было тебя немножко жизни поучить. А сегодня мой был день, сынок, я этого дня всю жизнь ждал».
Давно нет отца, больше десяти лет. И не с кем поговорить. Потому что не просто нет отца, нет мужского разговора. Прямого, начистоту, когда врать нельзя, спрятаться нельзя, когда надо говорить, как думаешь, а потом жить, как сказал. Всегда ли получалось? Нет, конечно, но когда он был – была совесть, и было стыдно жить с нею не в ладах, она мучила, грызла, не давала спать. Потому что, я не знаю, как это объяснить не умею, не хватает слов. В общем, у меня был такой отец, и он был таким человеком, что если он где-то и грешил, сделал что-то не так, то всё равно он в раю.
Папа, пап, слышишь меня? Ох, как я бы спросил сейчас тебя про вот эти мои тексты. И я знаю, что ты сказал бы мне: «Пиши, сынок, пиши Эмца, что-то есть в этом и это про нас про всех, про то, что мы были, и про то, какими были, и что с нами была наша война, и у всех нас она была общая, и у каждого на всю жизнь она была своя».
А почему он стал Зямой? Я не знаю. Женька Кулагин… Среднего роста, коренастый, широкоплечий, с есенинским взглядом голубых глаз и светлыми вьющимися густыми волосами. Зяма, а я тебя ни разу не видел, думаю, года после 75-го точно, а может быть и больше. Зяма, ты был самым красивым из нас, у тебя была самая лучшая и совершенно мужская фигура, ты лучше всех стоял на коньках, быстрее всех входил в поворот и ездил спиной, ты точнее и лучше всех бросал, даже лучше, чем Алим, у которого у первого из нас появился мужской разряд, как сейчас помню в седьмом классе, в самом начале учебного года. Алим играл сильнее тебя, но ты играл умнее, тоньше. Зяма, ты же всё, что умели делать мы, делал быстрее всех, тоньше, правильнее, умнее. Зяма, ты был гений!
Наш учитель математики Юрий Валентинович Паперно только Наташу Райхлин всегда называл по имени. Тебя он через раз называл то Кулагиным, то Женей. И иногда, очень редко, за то, что некому было дома помогать и даже уроки проверить, за абсолютно личные достижения он называл Сусака Володей.
Я помню, как я поразился, когда мы вышли на школьное крыльцо во время выпускного вечера и Паперно обратился ко мне по имени и в форме утвердительной сказал мне: «Ну вы-то, я уверен, читали «Один день Ивана Денисовича» Солженицына? Вам такие книги положено читать. Мне сказал Виктор Семёнович Магнат, что вы могли бы стать писателем».
В состоянии шока я нашелся только сказать в ответ: «Юрий Валентинович, откуда вы знаете, как меня зовут?» Куривший рядом и пускавший кольцами дым Зяма, усмехнувшись своей кулагинской ухмылкой, веско заметил: «В школьном журнале имя написано рядом с фамилией». Паперно и Зяма обменялись понимающими взглядами, после чего Юрий Валентинович открыл ящик с подаренными нами ему на выпускной гаванскими сигарами и, протянув его Зяме, сказал, не глядя на меня: «Возьмите, Женя, а вам, голубчик, не предлагаю, вся школа знает, что вы единственный в своей семье не курите. Я слышал, что даже бабушка ваша иногда покуривает, и Вероника давно выкуривает пачку в день. Это правда? А как же вы-то, голубчик, не курите?» «А он, Юрий Валентиныч, дыхалку бережёт, ну лёгкие в общем, ему в его семнадцать лет еще не ясно, что никаким профессиональным хоккеистом ему не стать никогда. Ну, хотя бы потому, что он ростом 183, а это уже за пределами возможного. А он же еще растёт, и координация движений в хоккее тем хуже, чем длиннее палка».
