На следующий день после рождения ребенка мой отец прилетел в Израиль из Москвы. Приезжаем в больницу Баней Ешуа, ортодоксально-религиозный квартал Тель-Авива, Бней Брак. Выходим из машины, прошли метров 200 – «Сынок, огня дай. Прикурить». «Папа, я же курить бросил, давай сигарету, я пойду, прикурю в машине от прикуривателя». «Не надо, вон человек идёт, сейчас у него прикурим». Навстречу нам двигается человек, на голове меховая шапка, изрядно напоминающая головной убор английских королевских гвардейцев, несущих охрану Букингемского дворца в Лондоне, одет в плотный, шелковый черный халат, подпоясанный шнурком из парашютной веревки. На ногах туфли в стиле XVII века и белые гетры, которые носили советские пионеры времен моего детства. Венчают фигуру дорогущие, в золотой оправе, самые модерн очки со стеклами «хамелеон» и торчащая изо рта толстенная гаванская сигара в стиле «Уинстон Черчилль». Папа подходит к человеку, и я вижу, как между ними завязывается весьма оживленная беседа на идиш, которая сопровождается вспышкой золотого «Ронсона» и попыткой всучить ему этот самый «Ронсон». В конце концов, зажигалка оказывается в кормане отца, и человек расцветает блаженной улыбкой. Приблизившись к ним, я благодарю за подарок и спрашиваю, когда начинается сегодня Шабат, потому что дело происходит на исходе пятницы. Выслушав мою тираду на иврите, человек отвечает мне по-английски: «Мне твой отец сказал, что ты не знаешь нашего родного языка, не говоришь на идиш. Это очень плохо, но еще хуже, что на святом языке, на языке Торы ты говоришь о вещах житейских. Это совсем никуда не годится, это очень большой грех». Английский мой ужасен, я с трудом но отвечаю: «А со сфарадим на работе мне на каком языке объясняться, они английского не понимают, а я не знаю французского». «Работу надо менять, раз так. У тебя полчаса в распоряжении, через полчаса мы закроем шлагбаум, а трагедия не велика, в кои-то веки раз проведешь субботу в хорошей компании и с хорошими людьми. Я объяснил твоему отцу, где мой дом и как до меня дойти. Я тут близко живу, 150 метров до моего дома пешком от больницы. Гуд шабес аидеше кид! Зайгизунт!» Ну, это даже я понял, и мы с отцом бодро двинулись к больнице…
Всё успели, он посмотрел на внука, обнял Марину и сказал ей спасибо со слезой в голосе. Постарел. Раньше его прошибить было очень трудно. Толстокожий, всегда называла его мама.
Прошло чуть больше положенных восьми дней, у мальчика был повышен билирубин и главный врач больницы раббай Фридман не позволял делать брит милу. Но всему наступает своё время, по израильскому обычаю снят улям, зал, все собрались. Все Авруцкие: Мати, Дарон (Тат Алуф Дарон Альмог – бригадный генерал Дарон Альмог, в то время командующий Южным военным округом, старший сын Авруцких), Моди, Ротем, Гидон Окунь с Таней, Ицик Родошкович с Шули, Ривка с Ициком, соседи, ребята с работы, Далия из Марининого банка. Страна маленькая, все друг друга знают. Через некоторое время явился мейл, сухопарый поджарый сефард, волосы черные, глаза тоже, и пальцы, длинные, как у хирурга. Инструменты разложил, куда-то что-то отнес прокипятить. Через пятнадцать минут мейл готов. Кто будет держать?
Первым слинял на улицу курить доктор Гидон Окунь, заведующий отделением из больницы Бейлинсон. Ко мне подошла Таня, извинилась и сказала что у Гидона панический страх детского крика и он падает в обморок от вида крови у младенца. В общем, все разошлись кто куда, остались одни старики. Отец быстро смекнул, что происходит, и говорит мне: «Сынок, ты же тоже психопат еще тот, иначе врачом бы был. Да и по нашей, по идишевской традиции, тебе нельзя, только если, не дай Бог, нет никого, давай мне ребенка, я буду держать». Я подхожу к мейлу и объясняю ему происходящее. Мейл смеётся: «Обычное дело. Сейчас мой помощник уже подъезжает к Ришону. Доплатишь немного». «Конечно, доплачу,» – говорю я, возвращаюсь к отцу и докладываю ему ситуацию. «Ты скажи, сынок, мейлу, что ждать никого не надо, я буду держать, у меня духу и сил хватит. Скажи, скажи ему, а если хочет, пусть подойдет ко мне, я ему пожму левую руку, а то ему правой-то работать надо».
Я подошел к мейлу, передал ему сказанное отцом. Мейл засмеялся: «Ну, пошли, поздороваемся. Он же старый совсем, какие там рукопожатия. Не бойся, я ему не буду руку сильно сжимать. Он же старик, как бы не сломать!» Через секунду наш мейл сидел на полу и потирал левую руку с неприятной гримасой на лице и приговаривал на иврите: «Вот так старик! Он же мне чуть руку не сломал. Слава Богу, отпустил, когда я вскрикнул. А то перелома не миновать. А какая же у него правая рука, какой силы?»
