Мой папа был пониже ростом дяди Гриши, но при этом еще шире в плечах, коренастый, широкогрудый, и задние мышцы спины у него были такие, что я в детстве очень любил положить его на кушетку и поставить ему на них стакан с водой. Шло время. Суд и увольнение из армии, когда вместо ожидаемых генеральских погон и ордена Ленина за двадцать семь лет безупречной службы и три войны – Халхин-Гол, Отечественная, Японская – отец был снят с должности комбрига и отдан под суд. Слава Всевышнему и заслуга мамы, которой никогда ничего не было нужно – ни машин, ни квартир, ни дач, ни побрякушек и шуб, он не сел, но сколько было переживаний. Чего стоили все эти обыски, дознания, следствия, допросы! Но мама была глубоко убеждена, что поседел отец и очень постарел, когда в результате несчастного случая погиб его любимый старший брат, дядя Борис. Нет, дядя Борис не был старшим в семье, но его образ мыслей и образ жизни были подчинены законам ортодоксального иудаизма, и авторитет его считался непререкаемым. Для моего отца дядя Борис был не просто старшим братом, не просто родным и близким человеком. Я не могу подобрать слова, чтобы охарактеризовать эти отношения. Потому что у еврея есть Бог и больше нет никого. В Торе сказано: не сотвори себе кумира, и не строй идолов, и не поклоняйся никому, кроме Бога твоего, и есть Бог наш, и он один. Ешь ляну алоим шеляну, элоим эхад. Всё.
Так должно быть, а в жизни? А в жизни так, что я никогда не забуду, как это было. Кто-то позвонил, маму позвали к телефону, и вдруг она начала плакать. Я выскочил в коридор. Мама вообще-то редко плакала. Мама наша была человеком нордической стойкости и железного порядка и внутри, и снаружи. Я закричал: «Что случилось?» Мама ответила: «Погиб Борис, попал под поезд, буть она проклята, эта дача, твой отец чуть не сел в тюрьму из-за неё, а Борис из-за неё погиб».
Слышим, в дверь два звонка, я бегу открывать, мама за мной. Отец как увидел мать заплаканной, начал как-то странно оседать в прихожей на кузинский сундук. Он был в папахе, в шинели, в форме, хотя уже не служил и суд уже закончился. Не знаю, то ли он носил форму, чтобы напоследок насладиться своими полковничьими регалиями, то ли, что более вероятно, у него просто не было гражданской одежды, но он дернул верхний крючок шинели и, тяжело оседая на кузинский сундук, прохрипел глядя на маму: «Ира, где Ника, Ника где?» «Ника в бассейне, – сказала мама, – а вот Бориса нет». В коридор выскочила Вера Дмитриевна Кузина (прозванная тётей Шурой «Рыжка») и, увидев отца тяжело осевшим на ее фамильном сундуке, закричала в свою комнату благим матом: «Андриан, вызывай «скорую». Довели полковника твои дружки особисты! Не пожалели гады танкиста. Начали своих душить, чужих-το давно всех извели».
Отец встал, лица на нем не было, папаха упала на пол, я поднял ее и держал в руке. Он поседел, сразу поседел. «Не надо «скорую», Вера Дмитриевна, и ни при чём здесь военная прокуратура. Они своё дело делают. У меня брат погиб родной». Выскочил из своей комнаты дядя Ваня, подхватил отца под плечо, в дверях своей комнаты стоял Жорж с рюмкой в руке и буквально влил её содержимое отцу в рот со словами: «Давай-ка, полковник, это как фронтовые, тебе сейчас поспать бы». Из передней раздавались всхлипывания Рыжки: «Это какой же брат-то, Арон, Гриша, Исаак или Борис, не дай Бог, он же этого не переживёт, Борис же любимый, и это после суда, после всех этих допросов, обысков. Это где столько здоровья-то взять ему, полковнику-то?»
Здоровье было, он пережил, потому что была его огромная семья и он должен был им всем теперь заменить Бориса, потому что были мы с сестрой, была мама, бабушка, была Шура и после смерти моего деда он был единственный мужчина в семье, и он знал в жизни главное. Он знал, что это такое – быть мужчиной. Нет, он ошибался конечно, он был человеком, а человек не бывает святым и всегда правым. Например, ему тяжело дался я, вернее мои знания в иудаизме, полученные из Еврейской энциклопедии Брокгауза и Эфрона и многих других книг имевшихся в доме или у дяди Бори, бабушкиного брата, Бориса Львовича Гамзы. Вначале отец не мог смириться с тем, что не может ответить на мои вопросы или я ловлю его на ошибках и тыкаю в источник, с которым он спорить не смеет. Но он знал в жизни главное. Любой человек может ошибаться, и даже не важно, признаются эти ошибки или нет. Что-то в жизни надо уметь делать так, чтобы ошибок не было. И тогда у тебя есть авторитет и уважение людей.
Он любил жизнь, очень, и она, жизнь, отвечала ему взаимностью, и по ним обоим, по нему и по его жизни, это было видно. Но время брало своё. Он старился, а жизнь шла вперед. Он уже очень многое не мог делать сам. Например, заменить колесо на машине. Но я подрос и, будучи в отца костяком, остаточно рано обрел силу в руках и в своего деда, отца мамы, приобретая навыки автомеханика из объяснений отца, я работу выполнял бегло и за мной не нужен был присмотр, если я знал, что и как нужно сделать.
