Калерия Фёдоровна, вы слышите меня, там, тут, неважно, это я стучусь в вашу память, помните, как вы нам читали Командора наизусть, в классе, помните? «Товарищу Нетте, пароходу и человеку», помните? А «Облако в штанах»? Я помню, это же было похоже на бездарный провинциальный водевиль. А как вы вставали посередине класса, откидывали назад свой тощий стан (вот уж воистину «тощая корова еще не газель!») и вскинув руку вверх, произносили: «Маяковский это да!!!!!» А что «да», Калерия Фёдоровна? Это «да» надо было как-то пояснить. Боже мой, бедный, бедный Командор! Сколько прошло лет, а я и сейчас напрягаюсь, когда вспоминаю эти мерзкие водевили, которые вы, Калерия Фёдоровна, разыгрывали на глазах у всего класса, и какого класса, Крокодилом обученного! От мерзостей, подобных вашим урокам литературы, нас всех тошнило. А Зяма, мой дорогой Зяма, он же при произнесении вашего имени демонстративно отправлял в рот два характерно сложенных пальца – тошниловка. Нет, я не попал к Лиле Юрьевне Брик, Катаев не взял меня, постеснялся, и слава Богу, а то я и там сморозил бы какую-нибудь чушь, а потом всю жизнь краснел бы при одной мысли о том, что и кому я посмел сказать.
В общем, дорогой мой читатель, со всеми этими Зинками, которые пахли на весь класс потом, и провинциальными дурами вроде Кавалерии Фёдоровны ни о каком гуманитарном образовании речи быть не могло. Слабость духа – конечно, отсутствие воли – несомненно, расхлябаность – абсолютно точно. А главное, мальчишке шестнадцать-семнадцать лет. Учителя, педагоги, инженеры хреновы человеческих душ, шли бы куда-нибудь, не знаю куда, наукой заниматься, что ли, хорошее дело, по крайней мере никому душу не искалечите… Мне сейчас часто говорят друзья, коллеги – посмотри, что делается, детей ничему не учат в школе, они не умеют говорить, писать, они ничего не читают. Господа и дамы, может быть, лучше ничему не учить и ничего не читать, чем вот так учить, как пытались учить меня? Вопрос вопросов…
Как сейчас помню, сижу я у Сергутиных, пью холодный березовый сок и думаю вслух: «Андрюх, Андрюха, вот ты скажи мне, вот ты художник. Это уже всем ясно. А я понятия не имею, кто я. Астрономом я не буду, это точно. Физику я сдам на физфак МГУ и даже может пятерку получу, но на устной математике они поставят, что захотят. А с моей фамилией, именем и отчеством скорее всего они захотят поставить два и поставят. Отец говорит, что с моим душевным обустройством я после этого могу сильно обидеться и расстроиться. С другой стороны, в МАИ экзамены с первого августа, и весь июль я как человек прокупаюсь и проиграю в футбол, чего думаешь, а?»
Андрюха заканчивает свою очередную карикатуру и сбрасывает её мне на колени. На рисунке, сделанном обычными чернилами и ручкой с пером, забулдыги стоят в очереди за пивом на пляже в трусах и майках, все как один похожи на политических руководителей как Родины в разные исторические эпохи, так и всего мира, Гитлер от всей души обнимается, покраснев лицом от выпитого пива, с Дуайтом Эйзенхауэром, у которого в руке бутылка, где крупно написано по-русски «ВЫСКИ», а Никита Сергеевич, сидя на плечах у Фиделя Кастро, пытается сбить с ног Джона Кеннеди, одетого в костюм бейсболиста и с битой в руках, которой он норовит попасть Фиделю по детородному отростку. В общем, через минуту мы оба, и я, и Андрюшка, катались от смеха по полу его террасы, и он своим меланхоличным голосом, прерываемым смехом с подвывом, восклицал: «А Хрущев-то, Хрущев, видел, он же без трусов у Фиделя сидит на шее, прямо голой жопой».
Дорогой читатель, в конце концов был выбран МАИ, потому что там все экзамены письменные и конкурс невелик, поскольку в стране вовсю шла эпоха развитого социализма, когда полноценным считался только тот, кто работал с загранкомандировками или занимался высоким творчеством, которое тоже сопровождалось поездками в загранку. Московский авиационный институт имени Серго Орджоникидзе готовил специалистов по самолето– и вертолетостроению, а также сопутствующим, смежным профессиям, как-то: вооружение, системы управления летательными объектами и прочее. Авиация и все, что с ней было связано, у нас была военная, строго засекреченная и глубоко отечественная, поэтому конкурса в 1971 году в МАИ не наблюдалось ни на одном факультете и ни по одной специальности. Для сравнения в ГИТИС имени Луначарского было порядка 150 человек на место. Так что, дорогой читатель, мой выбор был глубоко правильным, я косил от армии самым коротким и простым путём. Я просто шёл в неё служить добровольно.
