Всегдашняя моя торопливость привела в тот день к тому, что я подхватился бежать домой и, придя на террасу, где все уже ужинали, громогласно объявил, что буду поступать в МАИ. У бедного Оси вилка упала из рук. Иосиф Лазаревич Решин, двоюродный брат моей мамы из Куйбышева – кандидат исторических наук, доцент кафедры истории партии Горного института, область приложения научных интересов – ранний, поволжский период революционной деятельности Владимира Ильича Ленина. Ося был знаменитостью, во время хрущевской оттепели в журнале «Семья и школа» он опубликовал статью, в которой у него В. И. Ленин, по-видимому в догимназическом еще возрасте, пытался прочитать в оригинале «Капитал» Карла Маркса и не смог, не хватило чего-то, то ли знания немецкого языка, то ли понимания законов политической экономии капитализма. Несмотря на оттепель, все огребли, как положено: редактора сняли, выговоры по партийной линии, понижения в должностях настигли всех, кому было положено огрести, только Ося вышел сухим из воды. Ну, почти сухим. Секретарь ЦК КПСС по идеологии товарищ Михаил Андреевич Суслов сказал так: диссертацию в спецхран, все статьи, какие были когда-либо – изъять. Никогда больше не печатать и выступать публично нигде не давать. А так, что с него возьмёшь, ясно, провокатор, жидовская морда. Надо было бдительность проявлять.
Удивительное дело, несмотря на явный удар по самому святому для каждого советского человека, а именно по Гениальному Вождю и Учителю всех народов, непосредственно и лично товарищу Ленину, Осю нашего оставили работать в Горном, и он в соответствии с расписанием и программой института вещал с кафедры студентам про историю великой партии того самого Ленина, на которого он посмел покуситься своей вражеской еврейской рукой.
Ося подскочил всей своей отнюдь невысокой, но и нелегкой фигурой и закричал на весь стол: «Ну вот, допрыгались, ты, Рафаил, добился своего. Ты хоть знаешь, что ты наделал? Он же готовый, совершенно сложившийся учёный историк, который мог бы, да что там мог… Ты читал его тетради по истории, его доклады, которые он готовил для школьных семинаров? Ах, Боже мой, с кем я говорю! Ирина, ну ты хоть понимаешь, что творится? Ника, а ты что молчишь? Нет, ты скажи здесь и сейчас то, что не раз говорила мне, что у твоего брата феноменальная память, что один раз прочитав учебник профессора Мельвиля по зарубежке, он мог бы идти в университет и сдавать Мельвилю экзамен! То же и с античной философией. Что он знает и читает Лосева. Чёрт вас возьми всех, что вы молчите, что в конце концов происходит-то?»
Слово взял я: «Ося, ты успокойся. Какой может быть истфак или филфак, если надо сдавать вступительный по иностранному языку, а у меня английский – моя твоя не понимай. Моя крымский татарин. Это во-первых, а во-вторых, я не хочу быть таким, как Зинка или Калерия, а таких, как ты и Крокодил, здесь душат и будут душить».
Ося сел на стул, огляделся, все молчали, и вдруг он улыбнулся решинской своей светлой улыбкой в уголки рта: «Кто такие Зинка и Калерия, я знаю, это школьные училки по истории и литературе. Судя по всему, весьма противные. А крокодил это что?» «Не что, а кто, – спокойно сказала мама. – Это его учитель литературы, которого из школы изгнали, потому что, когда шёл педсовет и решался вопрос о реабилитации Сталина, этот самый Крокодил заявил, что он в своем кабинете литературы портрет Сталина повесить не даст». «Так нет же нигде никаких портретов, не повесили же!» – вскричал Ося, подпрыгнув на стуле. «Потому и не повесили, Ося, что таких вот Крокодилов, как его учитель, оказалось, видимо, не один и не два. А то повесили бы, еще как бы повесили!» – с уверенностью сказал папа, и Ося наш совсем обмяк на стуле.
«Да не хочу я заниматься историей, которой ты занимаешься, понимаешь, не хочу! И партией этой я давно не интересуюсь, мне с ней всё понятно. И всем понятно, и тебе, просто и ты, и отец трусы и сказать это боитесь, а я не трус. И я не хочу быть таким, как Зинка или Калерия, а таким, как Крокодил, мне стать не дадут», – с жаром бросил я в лицо Осе и отцу обвинение в беспринципности. «Ну, ты язык-то попридержи, Крокодила-то твоего из школы всё-таки выперли и вместо уроков литературы тошниловку вам устроили. Так что пыл угомони свой, – пришел черед навести порядок за столом отцу. – Ладно, сынок, картина ясна. Математику будешь готовить с Исааком и Аркашей, Исаак программу МАИ знает, он там на подготовительных работал много лет. И билеты он привезет для подготовки. А физикой – со следующей недели, я найду человека из МАИ. Исаак и Аркаша будут приезжать сюда, а на физику будешь ездить в город», – папа подвёл черту под дебатами о выборе профориентации.
Читатель мой дорогой, мне было о ту пору шестнадцать лет от роду, и в таком-то возрасте и такими аргументами решался в семье вопрос моего образования и будущей профессии. Мрак, всё, что можно сказать по этому поводу почти сорок лет спустя. Беспросветный мрак. Но так оно всё и было.
