Когда греки добежали до своих и рассказали о поражении, воинов объял страх. Беглецы рассказывали, что силы армянского полка непобедимы, и каждый из них исполинского роста, цвет лица черный, как у сатаны, и что их не сто и не двести человек, а бесчисленное множество. Когда эти преувеличенные сведения дошли до самого военачальника и всего войска, ими овладело уныние.
Раздался приказ сняться с места и уйти по дороге в Карин. Греки отступили с такой поспешностью, что оставили у крепости Араманьяк очень много добычи. Армяне успели задержать еще несколько отставших греческих воинов, но Гурген велел освободить их.
Осажденные в крепости армяне не могли понять причины такого бегства и появления небольшого отряда и хотели было уже послать людей, чтобы узнать в чем дело, когда Гурген отправил одного из своих телохранителей к Ишханику с извещением обо всем, что произошло. Обрадованный Ишханик спустился вниз и пригласил в крепость всех своих храбрых соотечественников и освободителей.
Уже наступила ночь, когда под сводами крепости послышался лошадиный топот и шум сотен шагов.
Ашот радостно вскричал:
— Я вам сказал, что этой ночью мы гости князя Араманьяка?
— Кто этот юный князь? — спросил Ишханик.
— Это радость нашего небольшого воинства, — ответил Гурген.
— Если по результату судить о численности, то я в жизни не видел большего воинства, чем сегодня. О вашей радости я могу судить также.
— Это князь Ашот, сын Бабкена Сисакана. Храбрый, жизнерадостный и милый юноша. Не говорю о его внешности и красоте, но если ты хочешь, чтобы дела твои пошли хорошо, смотри ему в лицо.
— Выходит, что вы в лице этого юноши нашли не только радость, но и счастье.
— Слово счастье не идет к нынешней участи Армении. Но сегодня день удачи, оставим на завтра наши заботы и думы, а сейчас отдохнем и повеселимся.
Владелец крепости велел принести воды, гости помылись и привели себя в порядок. Залы осветились, в каминах запылал огонь, раздались музыка и пение гусанов[57], столы в изобилии покрылись всевозможными явствами, винами и отборными фруктами.
Ишханик то спускался вниз, словно не доверяя своей прислуге, то входил к воинам убедиться, хорошо ли их кормят, есть ли у них вино, готовы ли постели. И снова приказывал ничего не жалеть для этих храбрецов.
Когда все уселись за столы и Ишханик жестом руки пригласил всех угощаться, Гурген удержал его руку.
— Вахрич! — крикнул он. — Где же брат Овнан?
— Внизу, ужинает с сасунцами.
— Как я могу ужинать без него?
— Кто это? Пойду приведу, — сказал, вставая, Ишханик. Гурген вышел за ним и, увидев, что Овнан отнекивается, сказал:
— Овнан, из любви ко мне можешь поступиться сегодня покоем, — и взял его под руку.
— Перед твоей любовью не устоишь, как и перед силой твоей руки, — сказал Овнан. — Не пройдет и года, как тебя будет знать вся Армения.
— Я рад твоему предсказанию, а пока пойдем веселиться. Даже зимой бывают ясные дни, почему же не иметь их и нашим сердцам?
Итак, собравшись вокруг стола, все ели, пили и веселились. Овнан тоже казался веселым, на его грустном лице играла улыбка, а когда музыканты заиграли и певец запел песню, где повторялись слова:
— он закрыл глаза, ибо вспомнил, как двадцать семь лет тому назад чистый ангельский голос напевал эту песню в розовом саду. Неужели ушедшие дни могли бы вернуться, весна могла оживить мертвую розу, могли воскреснуть из мертвых любовь и радость?..
Вот о чем он думал, когда, закрыв глаза, притворился спящим. И был только один человек, кто следил за каждым его движением, ибо он один знал его тайну. Это был Хосров, который с каждой минутой все больше уважал его, видя его бескорыстие, беззаветную и самоотверженную преданность родине и презрение к славе.
Пир продолжался. Овнан кивнул Гургену и ушел к сасунцам отдохнуть. А Хосров, сидя за столом, беседовал с Ашотом Сюнийским, стараясь выведать у него тайну ангела, за здоровье которого так горячо и так охотно пили в тот вечер за скромной трапезой на снегу.
— Кто этот сасунский военачальник? Что в бою он храбр, в этом я убедился, но товарищей он просто замораживает своим присутствием. Если говорит, то почти насильно, смеется, словно гримасничает, вина в рот не берет. А музыка и пение его только усыпляют. Но надо признаться, что между ним и его горцами — большая разница. Его внешность, речь, рассуждения, осмотрительные поступки, наконец, каждое его движение говорят о том, что это большой человек. Я понимаю, что это человек дела и войны, но для пиров и развлечений он совсем не годится и хорошо, что сейчас ушел.
Так тихо беседовал с Хосровом Ашот.
