Здесь я был ранен в правую ногу и в правое плечо несколькими осколками авиационной бомбы. Этой же бомбой был ранен и секретарь партийной комиссии фронта Шкумок, очень способный партийный работник и храбрый воин. Мы спаслись чудом, так как самолет точно пикировал на нас, а мы стояли рядом с домиком, у большой сосны. Я, облокотившись на сосну, наблюдал в бинокль за действиями наших войск и противника. Рядом со мной стоял Шкумок и что-то докладывал мне о членах партии. В это время пикировщик врага уложил бомбу в 3 м от нас, но она разорвалась с противоположной стороны сосны. Это и спасло нас. Взрывной волной и осколками меня оглушило и сбило с ног. Шкумок получил более легкое ранение. Нас подняли, перевязали и понесли в лес, где стояла моя машина, и положили в нее. Затем отвезли меня на опушку леса, к которой примыкало поле, усеянное стогами сена. У одного из них мы организовали своеобразный КП. Со мной находился адъютант, несколько офицеров для поручений и медработник. Я был в полном сознании.
Через 10–15 минут после ранения ко мне подошли командующий 3-й армией Я. Г. Крейзер, член Военного совета Ф. И. Шекланов и начальник штаба А. С. Жадов. Они заверили меня, что примут все меры, чтобы выполнить приказ командования фронта и Ставки Верховного Главнокомандования. О моем ранении они сразу же сообщили в Ставку.
В 20 час. 30 мин. 13 октября в темноте меня положили в самолет По-2, чтобы, по приказанию Ставки, отвезти в Москву. Сел оо мной и мой адъютант Хирных.
Двукратная попытка поднять самолет в воздух не увенчалась успехом. Взлетная площадка была выбрана не совсем удачно. Она представляла собой сжатое поле с высокой стерней. Выпавший накануне снег растаял, земля раскисла и стала топкой, как болото. Все это затрудняло взлет.
Тогда летчик Кошуба, чтобы не перегружать самолет, попросил меня не брать с собой адъютанта. Я долго на это не соглашался, так как мне жаль было оставлять такого храброго и преданного делу офицера, каким был В. П. Хирных. К тому же я был в очень тяжелом состоянии. Помощь и просто присутствие близкого человека были мне необходимы. Но в конце концов, скрепя сердце, я вынужден был предложить Хирных оставить самолет, что он и сделал со слезами на глазах. Офицер был крайне обеспокоен тем, что мне будет тяжело без его помощи в пути. Лететь над прифронтовой полосой на утлом самолете было весьма рискованно, и только темная ночь была нашим прикрытием.
Может быть, эти слезы у Хирных были вызваны тяжелым предчувствием, что мы больше никогда не встретимся с ним. На следующий день после того, как мы расстались, Хирных был убит осколком снаряда.
С болью в сердце я узнал о гибели этого скромного и мужественного юноши, который самоотверженно выполнял свою незаметную, но столь необходимую в условиях фронта работу. Будучи в госпитале, я известил о его смерти родителей и жену.
После того как Хирных, пожав мою руку и пожелав счастливого пути, оставил самолет, нам удалось, наконец, оторваться от земли.
В абсолютной темноте наш ночной бомбардировщик набрал высоту и лег на курс.
Сначала мы взяли курс на юго-восток, а затем повернули на север, на Москву. Нас окружала почти полная темнота, лишь в двух местах пылали пожары. Один из них был, по-видимому, в районе Локоть, а другой где-то севернее, где наши части вели тяжелые бои.
Время тянулось медленно. Меня мучила боль, жажда и холод. Пора была осенняя, а я был укрыт довольно легкой шинелью. Время от времени я впадал в забытье, затем сознание вновь возвращалось. В один из таких моментов я услышал, что мотор работает тихо. Ну, видимо, прилетели, — подумалось мне, ведь летим уже целую вечность, почему не светает? В действительности, как мне сказал Кошуба после моего выздоровления, мы были в воздухе около трех часов. Я стал опять забываться, но чихание мотора и ощутимое снижение самолета окончательно привели меня в сознание. Вот, наконец, садимся, — мелькнула мысль, и чувство покоя наполнило мое сердце.
