Чувства, охватившие Казанцева, ощущавшего себя полностью загнанным в угол, описанию не поддавались. Да и что теперь жеманничать, с таким-то приказом! Сергей Иванович, внутренне наслаждаясь, отвел корпус немного назад, перенося центр тяжести на правую, толчковую ногу, и вдруг резко, совершенно неожиданно для своего противника, выбросил вперед сжатую в кулак руку, вкладывая в неё полную тяжесть тела. Удар был хорош. Он пришелся Моргунову в нос и его рубашка окрасилась кровью ещё прежде чем тот упал на пол, влетев обратно в кабинет. Казанцев нарочито бил не в челюсть, ибо выводить противника из игры даже на несколько драгоценных минут не входило в его планы. Но пусть почувствует силу! Пусть поймет, что диктовать условия может не только он и что следуя полученному приказу Казанцев может сделать ему очень-очень больно.
Впрочем, нужно было врезать посильнее. Эта мысль промелькнула у Казанцева сразу, как только он сделал шаг в кабинет и наклонился, чтобы вытащить из кобуры шантажиста пистолет. 2 секретарь протянул руку и замер в неудобной полусогнутой позе. Крохотное отверстие ствола с удаления сантиметров тридцать смотрело ему точно в лоб.
„Недооценил“ — мелькнула мысль — „крепок оказался.“
Лукин, едва вскочивший со своего места, тоже замер. Бешеные, потемневшие до того, что зрачки расширились едва не во всё яблоко, глаза Моргунова пронзали противника полные ненависти и желания убить.
— Сука — сидя на полу и обливаясь хлещущей из носа кровью, хрипло проговорил Василий Петрович — ты думал, что можешь меня безнаказанно хоть пальцем коснуться? А я думал, мы здесь все интеллигентные люди — Моргунов фыркнул, разбрызгивая вокруг себя крошечные красные капли, его вздувшиеся губы перекосило некое подобие улыбки, отчего, правда, бешенство в глазах не уменьшилось ни на йоту.
— Только спокойно, Борис, только спокойно — обращению с вооруженными психами Казанцева обучали на специальных курсах, но сейчас все эти знания куда-то провалились, и с трудом шевелящиеся губы произносили отъявленные банальности.
— Встать к стене, руки в стороны!
2 секретарь без слов повиновался. Не отводя от него ни взгляда, ни пистолета, Моргунов поднялся. Его немного качало. Несколько невыносимо долгих секунд Казанцев ощущал себя курицей, которую собираются надеть на вертел. Его противник явно боролся с неодолимым желанием нажать на курок и исход этой борьбы далеко ещё не был ясен. „Браунинг“ в его руке чуть поигрывал.
„Дилетант“ — презрительно подумал Казанцев, проклиная себя за то, что собственный „ПМ“ остался в нише стола. Но слишком уж ждал он этого звонка…
Пытаясь совладать с охватившим его бешенством, Моргунов размышлял. Человек стоящий перед ним представляет здесь высшую власть. Посол не в счет, да он похоже и не в курсе. В вопросах безопасности именно за высшим представителем ФСБ остается последнее слово. Как раз этот человек должен выдать ему картины, распоряжениям иных должностных лиц руководители и охрана выставки может не подчиниться. Итак, он ему нужен, а значит, достоин жить. Шлепнуть гэбиста очень хотелось, хоть Моргунов никого в своей жизни не убивал да и не стремился испробовать ещё и это. Но уж очень большую ненависть снискали в нем подобные люди в последнее время. ФСБ… Воплотители воли тех, кто отправил его в изгнание, из-за кого он стоит сейчас в этом кабинете… И безнаказанно задеть себя он не позволял никому. Ну ладно, сволочь, живи!
Моргунов размахнулся и изо всех сил ударил беззащитно стоявшего перед ним человека ногой в пах. Издав какой-то нечленораздельный звук, то повалился на пол.
„Вторая попытка бунта подавлена“ — хмыкнул Василий Петрович пошевеливая упакованными в лакированный ботинок пальцами на ноге.
— Да что Вы делаете! — взвизгнул оживший Лукин.
— Он первый начал — объяснение звучало по-детски, но без малейшего сожаления в голосе.
Анатолий Юрьевич занял своё место вновь. Вид у него был совершенно несчастный.
Моргунов отошел от упавшего человека и опустился в кресло, приложив к носу мгновенно пропитавшийся кровью платок. Голова ещё немного кружилась, полученный удар был крепок, ничего не скажешь. Он взгянул на часы. Проклятье, шесть часов! Мысль, что план находится под реальной угрозой вновь стала приобретать панические нотки. Максимум через пять часов ему нужно убираться из этой страны, а кроме драки он пока ничего не достиг.
Казанцев на полу зашевелился и, морщась, сел, облокотившись о стену.
— Жив? — спросил Василий Петрович уже совершенно беззлобно. Волна ярости, захлестнувшая его несколько минут назад, прошла бесследно, удовлетворившись местью и почти не оставив следа. Но пистолет из руки он теперь не выпускал и при необходимости пустил бы его в дело не колеблясь.
— Москва… запрещает выдачу картин — выдавил из себя Казанцев — что вы на это скажете? — он попытался гордо улыбнуться, но получилось это неестественно. Отношение к террористу теперь определилось полностью — ненависть и презрение.
