В свои двадцать пять лет Курченко считал себя старым морским волком. Он любил вспоминать о своей службе на Черном море (правда, коком на камбузе, но об этом он не вспоминал). Как истинный хранитель морских традиций, он никогда не носил сапог, в форменные милицейские брюки вшивал клинья, любил как бы невзначай расстегнуть китель и показать тельняшку, умело подвыпускал из-под фуражки чубчик черных волос. Но все это он делал очень мило, притом лихо козырял, хорошо знал устав, и все охотно, с улыбкой прощали ему его маленькие слабости. Даже Трайнов редко подтрунивал над его трубочкой-носогрейкой, которую он несколько лет пробовал обкурить.
Когда Ковалев вошел в дежурную часть, Курченко стоял у своего стола без фуражки: и зло разглядывал в маленькое зеркальце оцарапанную щеку. Несколько дворничих, облокотясь о барьер, смотрели на него и посмеивались.
— Ты йодом, йодом. А потом пудрой… Я дам… Для незаметности, — советовали они. — А то заражение получится…
— Ладно, без вас знаю, — шипел Курченко. — Обыскали бы лучше, чем лясы точить.
— Где она? — спросил Ковалев.
— Там, — Курченко показал на дверь второй комнаты.
Ковалев выразительно посмотрел на Курченко и открыл дверь. Там, в глухой комнатке без окон, верхом на стуле, положив руки на его спинку, сидело сгорбленное существо в грязном лыжном костюме. Поверх костюма красовалась мятая черная юбка и серая блуза. Длинные рукава блузы закрывали кисти рук и свисали. Голова и шея были закутаны ситцевым, сильно заношенным платком, из-под которого виднелся малиновый берет, надвинутый до самых бровей. Довершали одежду ботинки на босу ногу.
— Ну и как? — спросил Курченко остановившегося в дверях майора. — Хороша красавица? Только икону писать!
«Красавица» приподняла голову и сказала хриплым, ломким голосом:
— Молчи там, собака, пока вторую щеку не ободрала! Паразит несчастный, — она опустила голову и умолкла.
— Та-ак… — Ковалев легко представил себе, как Курченко велел дворничихам обыскать ее, а бродяжка отбивалась и кусалась, стыдясь своего грязного белья и тела. — Зачем же так ругаться…
Бродяжка подняла голову, посмотрела на него недобрым, настороженным взглядом.
— А тебе чего надо?
— Побеседовать с тобой, — ответил Ковалев. — Ты кто?
— А тебе какое дело? — с вызовом буркнула она и спрятала лицо.
— Работа у меня такая — спрашивать.
Ковалев шагнул к ней, прикидывая, сколько ей лет. Она вздрогнула и вскочила со стула.
— Не подходи! — крикнула она. — Только тронь! Укушу! — Она стояла в углу и напряженно наблюдала за Ковалевым.
— Что я, съем тебя, что ли? — спросил он ее с раздражением. — Сядь и успокойся.
Ковалев прошелся по комнате. Она стояла все в той же позе и напряженно следила за ним. Ковалев устало отвернулся, увидел в дверях веселые лица дворничих, насмешливое лицо Курченко и вышел к ним.
— Что вы с ней здесь делали? — все более раздражаясь, спросил он. — Силу свою показывали? Курченко, почему у вас в дежурной части посторонние лица?
— Это понятые, — огрызнулся Курченко. — Не могу же я сам обыскивать женщину. Я мужчина, между прочим.
— Так и держите себя как мужчина. И они пусть ведут себя как понятые. Нечего здесь цирк устраивать. Нашли себе развлечение…
Ковалев заходил вдоль барьера, ожидая, когда бродяга сядет и успокоится. Время тянулось медленно. Чтоб прогнать дремоту, он обернулся к дежурному. Курченко сидел за столом, уткнувшись в книжку.
— Ты что читаешь? — спросил Ковалев.
— Книгу, — сердито ответил дежурный.
— А почему держишь вверх ногами? — взглянув на переплет, улыбнулся Ковалев. — Принципиально?
— Так, — смутился Курченко и перевернул книгу.
Из глухой комнатки без окон послышался тихий шорох, скрип стула.
— Ну, успокоилась? — спросил Ковалев, входя.
Бродяжка уже сидела в прежней позе.
— Пойдем-ка лучше поговорим.
— Пошел к черту! — крикнула она, подскакивая на стуле.
Ковалев увидел ее лицо. По виду ей было не больше двадцати лет.
Спать Ковалеву уже не хотелось, только разболелась голова и в затылке чувствовалась тяжесть, как будто по нему ударили чем-то увесистым, но мягким. Он устало смотрел на девушку.
Она не шевелилась, потом подняла голову, и Ковалев увидел глаза долго не спавшего, измученного человека.
В этих глазах был затаенный страх.
— Что ты на меня уставился? Думаешь, испугалась, да? — крикнула она. — Плевала я на тебя! — голос у нее сорвался, и она хрипло выкрикнула: — Бейте! Сажайте! Плевать я на вас хотела! Гады! Только тиранить…
— Сажаю не я, а суд. Если ты такая умная, должна знать. А вот какие родители тебя так воспитали — неизвестно… Это нехорошо. Кто тебя учил так со старшими разговаривать?
— А у меня их, может, не было, этих родителей!
— Как не было?
— Вот так! Не было, и все, ясно?
— Подкидыш? — спросил Ковалев.
— Ну подкидыш! Дальше что? — она подняла голову. — Тебе все знать надо, да? — Озлобление у бродяги проходило. Она говорила уже устало, довольно спокойно. — Ишь как подъехал! Думаешь, дуру нашел? Хочешь посадить?
— А ты думаешь, что очень умная? — покачал головой Ковалев. — Такую ерунду говоришь. Ну скажи, какая мне радость тебя бить или сажать?