— Ой, как сходила я тогда с ним после паводка в лес — я все пела, а он на гитаре играл, что тут началось! — и Тамара заулыбалась от удовольствия. — Девчата деревенские мне чуть глаза не выцарапали. Ну, да я не из таковских. Я быстро…
Он с интересом наблюдал за сменой выражений на ее лице.
Тамара подобрала губы, сжала рот, откинула голову назад. Потом посмотрела на фотографию и забыла про свою гордость.
— Ну, а потом?
— А потом… — радость сбежала с ее лица. — Потом мать его меня на выгоне встретила и давай срамить. И беспризорной и голодранкой — всяко-всяко при всех обзывала. И что я решила его на себе женить, потому что у них хозяйство первое в деревне, и что научаю его против отца с матерью идти.
— Ну, а ты?
— А я молчала-молчала, да и говорю при всех — вся деревня послушать сбежалась, больно уж интересно всем было. Я и говорю, что не очень-то нуждаюсь в их Левке. Только и есть в нем чуб один да на гитаре бренчать умеет. А как сено убирать, так еле навильник поднимает, того и гляди надорвется. Мне совсем и не он нравится, а Петро — это который с гармошкой, дружок его.
— Зачем же ты так сделала? Ведь он тебе нравился.
— Ну и что ж. Буду я при всех говорить. И изругала она меня очень. — Тамара задумалась. — И вообще не такой он. Отца испугался. Из чужих рук живет. Его на Ольге-доярке скорей окрутили. Скотница такая была. Со своим хозяйством, с коровой.
— Жалеешь?
— Было бы чего жалеть, — она задумалась. — Противно только стало. Старше она его. И девчата деревенские надо мной смеялись за Левку. И Петро все лез со своей гармошкой. Ну и связала я свое белье в узелок, написала председателю, чтоб заработанное хозяйке моей отдали. Старушечка такая, сына у нее на войне убили. Она все меня жалела. Деньги у меня были — копила на косыночку с сапожками — двести десять рублей… и в Харьков. А там все, кто ни встретит, расспрашивают, почему уехала, урожая даже не дождалась. Ну я взяла в детдоме денег сто рублей — и в Москву.
— Легкой жизни искать?
— Зачем легкой? Вы, дядечка, напрасно так говорите. Я на работу хотела устроиться. Чтобы как все — работать.
— А сама спекулировать стала…
— А что же мне делать, если без документов никуда не берут? Есть-то каждый день хочется.
— Где же твои документы? Без них приехала?
— Я их Нинке дала. На хранение. И деньги, что остались, шестьдесят рублей. Насчет работы когда ходила. А вернулась — ни Нинки, ни Витьки нет. Один узелок под лавкой валяется.
— Это что еще за приятели?
— Брат и сестра. Сказали, в Ленинград едут. Мы в поезде познакомились. На деньги польстились… А говорили — детдомовские…
— Н-да… Ну и как же ты теперь планируешь свою жизнь? Без денег, без документов?
— Я? Не знаю. Теперь я не знаю, — понравилась она.
— Ну, допустим, твои документы нашлись. Тогда? Что бы ты стала делать тогда?
— Я бы… — Тамара как проснулась. — Э, да что говорить! — махнула она рукой и опустила опять голову. — Ведь вы меня все равно посадите! Уже столько подписок отобрали! Растравляете только, дразните, — она безнадежно отвернулась, потом подалась к нему и робко, с надеждой заглянула в лицо: — А вы можете меня отпустить?
— Я? — Ковалев насупился, протянул руку к телефону, снял трубку и набрал номер. — Курченко, запиши: Тамара, — Ковалев заглянул в почетную грамоту, — Ивановна Яковенко, тридцать седьмого года рождения.
Ковалев прикрыл ладонью трубку и спросил ее:
— А ты у нас задерживалась? Была?
— Была. Еще с паспортом. Давно.
— Та-ак… Алло, Курченко! Ты у нас посмотри, полистай… Месяца за два… Что? Яхонтов? Ты получше припомни. Давай, давай разыщи…
«Яхонтов, Яхонтов… И здесь! — гневно, словно увидел его сейчас перед собой, подумал Ковалев. — Встал же ты мне на дороге! Отпусти я ее — прибавишь еще и укрывательство спекулянток, а накорми я ее на дорогу, заподозришь в смычке с преступным элементом?! Завопишь на все отделение, что это ее все равно не спасет? Мол, без денег ей до Харькова не доехать, здесь ей никто паспорта не выдаст и без него на работу не возьмет. Значит, будет опять бродяжить, без денег обязательно спекульнет или еще хуже и неминуемо попадет на скамью подсудимых. И будешь кричать, что выпускать таких бродяг — это только лишний раз давать работу милиции, раз она все равно должна сесть, экономнее уж сразу ее оформить — и в лагерь. По крайней мере без лишних проволочек займется там общественно полезным трудом и успеет принести больше пользы нашему обществу…»
— Да-а… Положение…
Курченко все не шел.
Сжав кулаком подбородок, Ковалев смотрел мимо Тамары. Он курил, думал, мрачнел.