— Я почем знаю… Может быть, тебе сдельно за это платят.
— Глупая. Я помочь тебе хочу.
— Какой добрый нашелся! — усмехнулась она, но, посмотрев на Ковалева, опустила глаза. Потом, должно быть, на всякий случай проворчала: — Вы поможете. Знаем вас!
— Не хочешь говорить по душам, не надо, — сказал Ковалев, как бы не слыша. — Но имей в виду, мы ведь можем подойти формально, со всей строгостью. А жаль. Мы помогали людям и в худшем положении. Видно, девушка ты хорошая, зла только на свою неудачную жизнь. Это все поправимо. Хуже другое — вот в людях ты разуверилась. Как волк на всех зубами щелкаешь. Это вот хуже всего. Кто же тебе поможет, если подойти к тебе страшно?
Ковалев постоял, прошелся по комнате, посмотрел в окно.
Он прислушался к шуму дождя, обернулся к ней.
— А то, может, пойдем поговорим? — предложил он снова. — Я ведь все-таки майор. Могу и помочь.
Она долго молчала, потом подняла голову.
— Чем же это ты, интересно, можешь помочь?
В голосе ее прозвучала та нарочитая небрежность, за которой легко было угадать надежду.
— Расскажешь мне свою жизнь, и тогда видно будет. Заранее обещать я не могу.
— Ну пойдем, пойдем, если ты так хочешь, — она порывисто поднялась со стула. — Пристал как смола. Куда тут у вас идти? Понагородили сто дверей…
Они вышли, прошли мимо Курченко. Дворничих уже не было. «Морской волк» изображал на лице невозмутимость. Ковалев взглянул на него и покачал головой.
— Давай договоримся, только без ругани, — предложил Ковалев, желая успокоить девушку, когда они поднимались с ней по лестнице. — Хорошо?
В кабинете он сел за стол, посадил бродягу против себя. Несколько минут устало молчал, подперев голову кулаком и закрыв глаза.
— Ну, начинай, рассказывай, — сказал он тихо.
— Что рассказывать?
— Про себя, — и, пересиливая тяжесть в голове, открыл глаза.
— Голова заболела? — она с любопытством взглянула на него.
— От тебя заболит, — слабо улыбнулся он, потом потер лоб и кивнул ей: — Рассказывай.
— Про что?
— Как ты дошла до жизни такой, вот про что. Значит, ты родителей своих никогда не видела? Н-да… Куда же тебя подкинули?
— Известно, куда подкидывают, на улицу. А потом отдали в детский дом.
— Это я понимаю. Я про место спрашиваю. Где это было? На Украине?
— На Украине. В корзиночку положили и имя написали.
— Что же, не разыскивала потом родителей?
Ковалев расспрашивал без любопытства, как бы нехотя, по долгу службы. Но чем равнодушнее делался его тон, тем доверчивее становилась девушка, охотнее отвечала.
— Да, найдешь… Может, они неправильно написали мое имя. И Яковенков этих у нас там целые деревни. В детдоме и то были три: Наташа, да Нина, да я — Тамара. И все Ивановны. Только не похожие… Все спрашивали, не сестры ли мы. Как будто мы знаем… — Она задумалась. — Да и чего уж искать, раз бросили, не нужна, значит…
— Да… История… Слушай, а ты точно знаешь? Возможно, они тебя и не бросили, а просто умерли… Или несчастье какое случилось с родителями… Может и это быть. И ты совсем зря на них так грешишь. Может так быть?
Тамара удивленно смотрела на него. Потом оживилась.
— Кто их теперь знает. Теперь ничего не найдешь. Документы в войну пожгли все… Может быть. Я же не знаю.
— Вот-вот, — обрадовался Ковалев. — Это бывает. Это со многими людьми бывает. Сама или девочки придумали, и пошло. Нашли, да еще в корзиночке! Не до революции же. Глупость какая-то. Уж скорей в чемодане… А может, как раз твои родители были очень хорошими людьми, тебя очень любили. Может, мать от родов умерла или другое несчастье какое… Нельзя же так плохо думать о людях, раз точно не убедилась. Да еще о своих родителях. Нехорошо.
Помолчали. Тамара смотрела на Ковалева растерянно.
— Не знаю… Ничего я не знаю… Знаю только, что позавчера мне восемнадцать исполнилось.
— День рождения, значит, — кивнул с усмешкой майор, будто все это горе было детское, не настоящее, о котором и печалиться не стоит. — Ну и как же ты его отметила? Весело?
Тамара поморщилась и совсем неожиданно пожаловалась:
— На вокзале Казанском. Два пирожка купила. Ириску все берегла… Съесть спокойно не дали, потащили в милицию. Загорелось им. Подписку о выезде отбирать. Так вот и провела…
— Хорошее место. Весело… — Ковалев закурил и спросил: — Значит, как попала в детдом, так в нем и жила.
— И жила! — сердито сказала она.
Ковалев курил, расспрашивал, улыбался. Платок у девушки развязался, мятые концы повисли, закрывали недовольное, сердитое лицо.
— Да сними ты эту тряпку. — Ковалев привстал и сдернул с нее платок. — И берет сними. Вот так. Симпатичная девушка, а натянула на себя черт знает что! И застегнись, сиротинушка брошенная, разнесчастная…
Он улыбнулся. Она улыбнулась тоже.