— Маркин и Бельский задержаны Сафроновым при постовом и двух посторонних свидетелях. Ковалев может кричать и топать ногами сколько угодно, но при свидетелях провокация невозможна. Кроме того, при этом присутствовал я. И если раньше Ковалев прикрывался улыбкой наивного добродушия, то сегодня на собрании он показал свое настоящее лицо. Вчера он сообщил двум свидетелям по делу Алиева, укравшего радиолампу, что этому преступнику угрожает исправительно-трудовая колония, и отговорил их давать изобличающие показания, а затем сообщил это Алиеву и его родителям до допроса. Огласив служебную тайну и таким образом сорвав все следствие по делу Алиева, Ковалев совершил должностное преступление, попадающее под признаки девяносто шестой статьи. Больше того, когда я указал ему на это, Ковалев не только не признал себя виноватым, он даже поставил себе это в заслугу. Изволите ли видеть, если бы не он, ангел-хранитель Ковалев, то суд бы направил Алиева в исправительно-трудовую колонию, что противоречит здравому смыслу и даже интересам государства! Как известно, советский суд, вынося приговор, руководствуется советскими законами. Что же, по Ковалеву, выходит, что наши советские законы неправильны и противоречат интересам государства?!
Яхонтов говорил, полагаясь на силу логики. Он старался быть последовательным, спокойным, объективным, однако, увлекаясь, невольно повышал голос.
— Поступок Ковалева далеко не пустяк. Во-первых, Алиев не такое уж безобидное дитя, каким представляет его здесь Ковалев. Ему не тринадцать, а скоро будет пятнадцать. Он почти с меня ростом. Во-вторых, украв лампу, он сшиб с ног сотрудницу, которая пыталась его задержать, на допросах держал себя вызывающе и нисколько не чувствовал себя виноватым. Кроме того, его папаша, вызванный мной, когда я пытался выяснить причины такого поведения его сынка, встал на его защиту и, вместо того чтоб осудить преступное поведение сына, обругал меня. Не нужно объяснять, что вырастет из Алиева при таком отношении к нему родителей, если его не изолировать. В-третьих, если бы этот Алиев в самом деле был бы наивным ребеночком, который не понимает, что делает, то умиляться здесь решительно нечем, ибо каждый преступник начинает жизнь милым, наивным и беспомощным дитятей, но потом, когда он вырастает и превращается в заматерелого бандита или убийцу, его жертвам от сознания этой истины не бывает легче. Каждый преступник начинает с того же — крадет мелочь. И именно потому, что эту кражу принимают за мелочь и прощают, как в данном случае, он крадет больше. Если после такой «мелочи» и это сходит, он наглеет и грабит. Потом убивает. Тут уж после такой «мелочи» приходится в назидание другим применять крайнюю меру… В-четвертых, такой поступок у Ковалева не единственный. Здесь система. Я не знаю ее корней, но Ковалев систематически расшатывает дела. Он изо дня в день бубнит, что сажать за совершенные преступления всех не нужно, наши законы ему кажутся неоправданно суровыми. И потому мы, видите ли, не должны подходить «формально», то есть, иначе говоря, должны смягчать обвинения, подводить их под признаки статьи, предусматривающей более мягкие либо условные санкции. А когда я ему объясняю, что милиция только административный орган власти, от которого требуется одна беспристрастная объективность; мы не суд и решать судьбы людей неправомочны, он обвиняет нас в бездушии, потере здравого смысла, обзывает бульдогами…
Яхонтов устало улыбнулся, передохнул. Слушали его очень внимательно.
— Первая мысль, которая приходит Ковалеву в голову, когда он видит перед собой преступника, это как бы не дать его привлечь к ответственности. Он без конца толкает нас на путь подмены точно обозначенных законами санкций разными душеспасительными беседами, старается превратить нас, милицию, в крыловского повара, который все разглагольствует, пока кот Васька ест жаркое. В своей ревизии законов товарищ Ковалев забыл известное высказывание Ленина о том, что у нас диктатура пролетариата и она предполагает действительно твердую и беспощадную в подавлении как эксплуататоров, так и хулиганов революционную власть. Он забыл, что преступник есть прежде всего продукт безответственного попустительства, что преступник есть преступник именно потому и только потому, что надеется на свою безнаказанность. Никаких других корней, ни социальных, ни экономических, в нашем социалистическом обществе преступники не имеют. Вот почему органы дознания и следствия своей работой должны убедить каждого потенциального преступника в том, что он неизбежно будет найден, изобличен и наказан. Именно в этом смысл существования милиции, в этом смысл нашей работы!
Яхонтов устал от напряжения. Он помолчал. Выступление становилось слишком длинным, начинало утомлять и его и слушателей.