В который раз подумала она, как сложна, как противоестественно тяжела жизнь, насколько трудно и страшно подниматься над другими, но насколько еще труднее потом спускаться, насколько страшнее…
Кто знает, куда бы еще завели Надежду Григорьевну невеселые мысли, если бы в дверь неожиданно не постучали. Она вздрогнула, насторожилась — она же никого не вызывала! Потом испугалась — может, случилось что-нибудь? Потом прислушалась. Стучали громко, настойчиво. Никто из педагогов стучать к директору так не мог.
Надежда Григорьевна торопливо поправила волосы, подошла к двери. Снаружи дверь сильно дернули, и громкий, раскатистый бас весело спросил:
— Да что ее нет, что ли?
Смех за директорской дверью прозвучал несколько неожиданно, и никто не ответил.
Надежда Григорьевна одернула костюм, придала лицу самое обычное выражение и сказала, открыв дверь:
— Да. Войдите.
Первое, что она увидела в дверях, был огромный, весело и резко пахнущий букет цветов. А над букетом улыбалось широкое лицо военного в фуражке с золотом.
— Вася! Ты? Какими судьбами? Как с неба! — она отступила, потом прислонилась к букету лицом и чуть не расплакалась. — Ты просто на счастье!..
— Ну… Ну что вы… Ну, ну…
Вася стоял, ждал, когда она успокоится. Он был в новеньком голубоватом мундире, с кортиком. На мундире было много золота, на околыше фуражки тоже блестело золото, как у генерала. Сам он был праздничный, светлый, новый. И она невольно подумала опять: на счастье! Ведь это был старый друг ее мужа, единственный человек, который мог сейчас повлиять на его решение. И он пришел сам…
— Ну… Ну… — улыбался Вася.
— Вася! Васенька! Если бы ты только знал!
— Да ну что вы… Честное слово… Успокойтесь. Все плохое уже позади. Давайте лучше радоваться.
Она разглядывала его, видела поседевшие виски, удивлялась, как рано он начал седеть, и все никак не могла успокоиться.
— Если бы ты знал, что я пережила… Все нас забыли. Извини, так неожиданно. Садись. Уже полковник? Поздравляю, Васенька, поздравляю.
— Да, — садясь, сказал он как-то сдержанно. — Уже полковник и даже начальник отдела. И болею уже… — Он помолчал, поглядел на нее. — А вы все такая же… Хотя нет… И у вас в лице появилось что-то новое… Директорское, — и засмеялся.
— Ну какой я директор! Даже в слезах! — смутилась она.
— Итак, приступаю к торжественной части. Поздравляю вас. Ну и извиняюсь, что на день позже. Не мог.
Они помолчали, задумались.
— Значит, растем. Вы директор, я полковник. Ну, а как наше главное начальство? Я слышал, в милиции? Начальник отделения? Района? Или поднимай выше? В каких небесах парит?
— Оперативник!..
Он не понял.
— Как? Простой опер?
Надежда Григорьевна отвернулась, молчала. Ему надо было что-то говорить.
— Н-да… Ну что ж… Дело живое… С людьми… И общественность теперь… — Он смотрел на нее и не знал, что добавить.
Она мученически вздохнула, обернулась к нему.
— Скажите, Вася… Знаете, многое изменилось… Вы ни в чем не вините его? Не жалеете ни о чем?
Вася не вполне понял, о чем она, пожал плечами.
— Нет.
Ей показалось, что сама мысль о возможности такого была ему неприятна, настораживала. Но он оценил и прямоту вопроса.
— Я рада за вас…
Она заволновалась, не могла больше сдерживаться, заговорила быстро, сбивчиво, горячо, сразу обо всем, что ее мучало, жаловалась, как самому близкому, родному, который обязан выслушать все до конца, решительно все, важное и неважное, и всему посочувствовать. Правда, Надежда Григорьевна никак не могла привыкнуть к новому Васе, Васе солидному, седеющему, Васе-полковнику, начальнику отдела, уверенному в себе человеку, твердому, скупо тратящему слова. Она сама не заметила, как начала говорить ему «вы», и потом, уже у него дома, за чаем, когда наобнималась и с его женой Катей и с его детьми, спохватилась — она же раньше, лет десять, всегда говорила ему «ты», как старшая младшему. Но, вспомнив, говорить Васе «ты» уже не могла — не получалось. Это было смешно, но все трое смеялись мало. Катя вспоминала свою свадьбу, как они с Васей первое время жили у Ковалевых и она больше всех боялась Надежду Григорьевну, а Ковалева не боялась нисколько. Но и дома у них больше всех говорила Надежда Григорьевна. Вася хмурился, слушал молча, лишь изредка говорил:
— Пустяки. Глупости это все. У нас его все помнят и уважают, удивляются, куда он пропал… Ну, это вы зря… Я к себе в отдел его всегда готов…
— А если ему завтра объявят выговор? Или исключат?
— Так уж и сразу? Есть же райком. Разберутся…
— Вы еще не знаете Яхонтова! Я сама член партии и знаю, как могут, когда человек всем надоест…
Катя не верила, удивлялась, тормошила мужа, говорила, что он непременно должен вмешаться, но слушала урывками, часто выбегала то на кухню, то к детям, хлопотала по хозяйству. А Надежде Григорьевне делалось досадно, что Вася ей не очень верит, волновалась, горячилась еще больше, и скоро у нее разболелась голова. Катя немедленно уложила ее на диван, стала уговаривать остаться у них отдохнуть, переночевать. Но зазвонил телефон, Надежда Григорьевна поняла из слов Васи, что звонит ее муж, и вскочила.