Вася разговаривал с мужем как-то странно, пугающе сдержанно.
— Что он сказал? Что говорил? — заволновалась Надежда Григорьевна подходя. Вася уже клал трубку. Она со страхом смотрела то на непонятное лицо Васи, то на телефон. — Он же утром ушел из дома… Да говорите же! Что? Где он сейчас?
— Я не сказал, что вы здесь. Он тоже жалуется. Говорит, устал.
— Боже мой! Ну почему вы не дали мне трубку? Откуда он говорил? Что он решил?
Вася почувствовал досаду, но сдержался.
— Послушайте, Надежда Григорьевна… Поверьте — он не мальчик. У него не бывает сорок пятниц. Успокойтесь. Он говорил из дома. Пойдите и спокойно поговорите с ним. И если нужно будет, скажите мне, и я всегда сделаю необходимое для его перехода к нам, если он этого захочет.
— А если он не будет со мной говорить?
— Поговорю с ним я.
«Нет, Вася определенно явился сегодня для нашего счастья! — думала Надежда Григорьевна, почти бегом поднимаясь по лестнице. — Для него только пальцем шевельнуть — и переведут. А каково мне? Еще сейчас на меня накричит! Только бы послушал меня, согласился!..»
Со страхом отпирала она дверь. Но в квартире нигде не горел свет. Она постояла в прихожей, послушала, как тоскливо журчит вода из крана, завернула и пошла в спальню. Что ей оставалось делать? Только ждать. И потом уговаривать, как ребенка! За последние дни она так много пережила, так устала и так хотела счастья, покоя, что почти готова была уже махнуть рукой на его перевод к Васе в отдел, лишь бы в отделении завтра все обошлось хорошо. И когда позвонила Тамара, заговорила с ней, сбивчивый рассказ девушки о том, как они с Ковалевым выбирали подарок, успокоительным бальзамом растекался по телу. «Любит! Не мог он уйти! — радостно думала она, распаковывая тяжелый сверток на шкафу. Она, попробовала его снять, но побоялась. — Конечно! Это он так! Разве он мог так уйти!» Когда же она увидела Хозяйку Медной горы во всей сказочной красоте, она уже вообще не верила больше ни во что плохое. Она тормошила мужа, целовала его мокрые волосы, радовалась, смеялась, требовала, чтоб он немедленно перенес подарок в столовую и поставил на стол.
Ковалев удивленно смотрел на жену, медленно, но очень крепко взял ее за руки, отвел их от своей шеи, поднялся с дивана, прошелся по комнате несколько раз из угла в угол. А ей так хотелось забыть хоть на вечер о плохом, отдохнуть, порадоваться…
«Господи! — горько подумала она. — Опять он страдает! Страдает! Неужели не надоело! Как мы устали от этого… Или он думает — мне легче!»
Вот он хмуро обернулся. Никакой радости на ее лице больше не было. Осталась одна усталость. И боль.
— Ваня… Я не могу… Не могу так больше!
— А я могу?
— Зачем же ты тогда на себя напускаешь? Я же знаю, почему ты мочил голову под краном… Неужели нельзя жить просто…
— Просто? Тогда давай пить чай, — он постоял на месте, покачался с пятки на носок, поскрипел новыми сапогами.
Надежда Григорьевна невесело села за стол.
— Садись и ты. И давай поговорим последний раз. Ведь я тебя люблю, я желаю тебе добра. Ведь почему я с тобой спорю? Да, я против этой твоей милиции. Оставаясь здесь, ты механически относишь себя к людям недостойным, выгнанным. А я хочу гордиться тобой. Пойми! Мне же обидно видеть, ведь другие сами лезут, локтями толкаются, не имея на это никаких прав. Одно твое слово, одно твое согласие, я уже договорилась, и тебя возьмут обратно. Ну неужели тебе интересно воевать с Яхонтовым, рисковать, неужели ты не можешь пожить просто, спокойно, как все… Я понимаю, ты не мог не выполнить тогда свой гражданский долг. Я тебя уважаю за это. Вася его тоже выполнил. И я в войну выполняла. Все выполняли. Но потом все живут спокойно. Твой Вася уже полковник. Я директор. А на тебя кричат недалекие лейтенанты вроде Скорнякова. Ну неужели тебе не противно? Мы не юноши уже… И мне иногда становится просто страшно с тобой жить. Я никогда не знаю, какой номер ты выкинешь на следующий день. Вот я от чужих людей узнала — завтра у тебя собрание… И я не смогу сегодня спать…
Он слушал ее довольно спокойно. Но тут устало перебил:
— Да. У меня завтра собрание. Очень важное, поворотное. Продолжение твоей речи я дослушаю завтра. А сейчас давай сделаем так: ты ляжешь спать здесь, а я позанимаюсь у тебя в спальне. Мне нужен Макаренко. Он у тебя далеко?
«Нет! — безнадежно подумала Надежда Григорьевна. — Он не человек. Он просто камень. Камень!»
— За Драйзером. Или Бальзаком.
— Не беспокойся. Ложись спать. Найду.
Было нестерпимо обидно за свои волнения, за свои усилия, за разговор с Васей, просьбу… А ему трын-трава!
Надежда Григорьевна услышала, как он захлопнул дверь в спальню, долго смотрела в направлении этого неприятного звука.
«В конце концов как хочет… Я устала! Пусть его выгоняют, пусть всыплет ему хорошенько Яхонтов… Может, тогда поймет, что так нельзя жить. Пусть тогда сам просит Васю… Я больше не пойду!»