Она долго не могла уснуть. Под одеялом было жарко, диван казался покатым, она чувствовала каждую пружину, ворочалась, вставала, перекладывала подушку и никак не могла понять, как муж умудряется на нем спать. Неужели нельзя было купить другой!
Шел второй час ночи, когда она не утерпела и вошла в спальню. Свет там горел, на столе лежали книги, выписки. А муж спал. И ей стало очень обидно, даже жалко его за такую неудобную, несладкую, неумелую жизнь.
«Даже цитаты путем не может выписать… На большие листы… Как же ими пользоваться при выступлении?» Она покачала головой, достала пачку каталожных карточек, какими пользовалась для выписок в библиотеке, когда работала над статьей, и переписала ему цитаты на каждую карточку по одной. Получилась маленькая, компактная стопочка. Он не слышал, даже не проснулся. Она еще раз сверила цитаты, проверила в них знаки препинания и положила их на его размашистые записи. А утром, едва он вышел из дому, бросилась к телефону, набрала номер.
— Худо, Васенька… Худо! Надо спасать…
Вася долго думал, прикидывал время. Освободиться он мог только к пяти.
Моросил мелкий дождик. Вася был в плаще-капюшоне и никак не мог взять Надежду Григорьевну под руку. Она забыла зонтик, но сейчас это не имело значения. Вася шагал быстро, размашисто, и она едва поспевала за ним.
Отделение показалось вымершим. Из дежурной части лениво выглянул милиционер, но увидел солидного полковника, стряхивающего с плаща воду, и потерял к вошедшим всякий интерес.
— Кажется, опоздали. Партийный билет у вас с собой? Теперь уже не пустят? — тихо спросила Надежда Григорьевна и нерешительно пошла по коридору. Она не знала как быть, беспомощно присела на диван.
Вася молчал, хмурился, мял в руках перчатки.
— Слышите? Говорят… — Она прислушалась, замерла. Из-за двери слышался резкий молодой голос:
— Я глубоко убежден — о звонке он знал. Служебное расследование считаю законченным. Вывод делайте сами. Но, думаю, он может быть только один.
— Слышите — один! — тихо сказала Васе Надежда Григорьевна и полезла в сумочку за платочком.
Вася раздраженно промолчал, взмахнул неопределенно рукой и прислушался.
— Слово предоставляется… — объявлял в зале тягучий голос председателя с мягким украинским выговором, — депутату нашего районного Совета депутатов трудящихся, члену районной комиссии по трудоустройству и борьбе с детской безнадзорностью, оперативному уполномоченному…
Надежде Григорьевне стало страшно. Она-то знала, какой сейчас вес и влияние имеют депутаты и такие комиссии. С таким не заспоришь. Припечатает и еще на исполком вытащит!
— Кажется, он никогда не кончит!.. — вырвалось у нее. Вася недовольно оглянулся. Она опустила голову, готовая прижать платочек к глазам.
— …теперь уже только по детской работе, — и по голосу в зале чувствовалось, что председательствующий улыбнулся, — нашему товарищу майору Ковалеву.
И — хлопки! Редкие, но ему хлопали. И — тишина. У Надежды Григорьевны приоткрылся рот, платок странно замер между сумочкой и глазами.
— Я считаю служебное расследование проведенным неправильно, — узнала она голос мужа. — Кудинов по своей неопытности свел его только к одному вопросу — знал Яхонтов о звонке Маркина или не знал. И ничего не доказал. Я как раз глубоко убежден, что Яхонтов о звонке не знал. Иначе его поведение было бы странным. Да, не знал! Но ведь это еще хуже, товарищи! Как следователь, он во всех случаях обязан был это знать, прежде чем спешить запихнуть Маркина в камеру и бежать с сенсацией на собрание. А ведь Маркин пробовал ему говорить об этом. Но Яхонтов даже не потрудился выслушать! Перебил! Обругал! И это совсем не частный случай для Яхонтова, для него такое отношение типично. Он никому не верит, ко всем подходит только с одной меркой — можно упрятать человека в тюрьму или нельзя. Не понять человека, не постараться, если возможно, помочь ему, а только наказать, посадить. К счастью, права советских граждан охраняются достаточно надежно. Дни таких следователей сочтены. Но ведь они изворотливы. Он еще здесь, на собрании, когда все уже было ясно, как божий день, пробовал нам доказывать, что ставка на доверие, на сознательность, на перевоспитание преждевременна. Да, Яхонтов подозревает всех…
Надежда Григорьевна растерянно улыбалась открытым ртом и выглядела необыкновенно глупой. Вася еле сдерживался.
— Вам не стыдно? Я представляю, сколько крови вы ему испортили за последнее время!
Она видела гневное лицо Васи, плохо понимала, что он говорит и почему не радуется, а ругается. И чем больше он ругался, тем приятней ей становилось. «Депутат!.. Член комиссии!.. — радовалась она. — Как его разносит! Вот оно как!.. — И не слышала, что ей говорит Вася. Какое это теперь имело значение… Она все ждала цитат, ее цитат, тех цитат, которые она ему ночью переписывала. — По моим карточкам будет читать? Не забыл?»