Сергею ничего не оставалось, как применить прием. Тот, кто заламывал руки, заорал звериным голосом, перемежая вопль столь знакомыми словами, что не могло быть никакого сомнения, с кем он столкнулся. Того, кто пихал ему в рот грязную портянку, Сергей с такой силой притянул за шею к себе, что солдат захрипел. Зарычал ему в ухо:
— Вы что, подонки, приказа не слышали? Я же здесь должен тихо перейти.
Чуть отпущенный нападающий прохрипел:
— Мы три дня у немцев по тылам «языка» искали. Вот и думали: попался. Откуда же нам знать?
Тут пришла беда с другой стороны. Тот, кому Сергей вывернул руку, продолжал громко стонать. Немцы бросили ракету и стали поливать разведчиков из пулеметов и автоматов. А наши, видимо, решив отвлечь гитлеровцев от перебежчика, тоже открыли ураганный ружейно-пулеметный огонь. Сергей только вправил руку пострадавшему, как что-то тяжелое и горячее долбануло его по ноге. Дернулся. Понял: ранило. Это уж было совсем ни к чему. И тут же стрельба стихла.
— Ну «язычники», теперь помогите мне добраться к своим. Кажись, мне по ноге досталось.
…Лейтенант Винниченко, чье подразделение прикрывало переход Сергея, ругался нещадно:
— Сколько из-за тебя патронов, снарядов, мин зря фуганули. А ты — нате, здрасьте. — Увидев раненую ногу, смягчился. — Это где ж тебя угораздило?
Нога болела уже по-настоящему, и Сергей огрызнулся:
— Обеспечивать надо переход, как положено. А то свои чуть портянку не скормили.
Неделю провалялся в госпитале. Приходила Аня. Было приятно, но не больше. Волной поднималась к сердцу память о жене и дочке.
По привычке оберегая раненую, хотя уже и зажившую ногу, Сергей всей тяжестью обрушился на здоровую и чуть не сломал ее. И парашют запутался. «Ну и боец, шут меня побери. Да и погодка, нечего сказать: весь февраль дожди, грязища, слякоть. Тоже мне, солнечный теплый Крым!»
Припадая на ушибленную ногу, Сергей разделался с парашютом, закопал его в песчаную грязь. Потом примерно сориентировался на местности — где-то в районе Акмонайских высот. Куда ж лучше податься? Что в Старый Крым, что в Карасубазар ковылять да ковылять… Дьявольщина! Неужели ни одного села поблизости?!
Вдали вроде что-то проблеснуло. Сергей направился в ту сторону. Набрел на темную хату. Двинулся боком вдоль стены. Нащупал окно. Притих, прислушался. «Кто тут может быть? Немцы? Или гражданские?» Тихо поскреб по стеклу. Изнутри к окну прилипла белая маска лица. Губы пошевелились. Слов не слыхать. Сергей поманил пальцем. Белая маска исчезла. Где-то цокнула железка. Сергей подвинулся в ту сторону, выглянул из-за угла. У стены серела фигура. Донесся шепот. Похоже, женский:
— Кого бог принес?
— Раненый я. Из лагеря бежал. Немцы тут есть?
Серая фигура замерла, затихла. И словно выдох:
— Нету здесь германца. А и тебя куда я дену? Кажинный день облавы да обыски. Всех мужиков за проволоку загнали.
— Так что ж, мы так и будем тут под хатой торчать: я на одной ноге, а ты в балахоне.
— А ты шо думал? Так я тебя в хату и покличу?
— Да ты никак с Кубани?
— Ну и шо?
— Так землячка ж! Ну хоть в сарай какой, в катушок пусти.
Женщина помолчала. Послышался вздох.
— Иде ж на вас, на усех, жалости напастись? Иди уж за мной, небога.
Серая фигура двинулась в сторону от хаты к какому-то темневшему строению. Сергей, стиснув зубы, шлепал сзади. Женщина повозилась у дверей, сняла какой-то засов, заскрипела дверью. Из темноты донеслось хрипло:
— Не шевелись! Пристрелю!
— Да я это, я. Не баламуться.
— А что случилось?
— Да вот тебе в напарники привела. Чтоб не скучал.
Хрип сорвался чуть не на крик.
— Сдурела? Кто такой? Зачем приволокла?
— Браток, — подал голос Сергей. — Не психуй. Ранен я. Из лагеря ушел. Да ты не тревожься. У меня оружия нет.
— А я почем знаю, — уже более миролюбиво просипело из темноты.
— А ты проверь.
— И проверю.
Во тьме что-то прошуршало, тяжело ухнуло — видимо, человек откуда-то спрыгнул.
— А ну входи, пощупаю.
Сергей шагнул в тепловатую, пахнущую сеном и еще чем-то темноту. Цепкие, крепкие руки бесцеремонно и жестко ощупали его от ушей до расшнурованных ботинок.
— А почему в ботинках?
— Так из-под Эльтигена гоняют то на Митридат, то теперь сюда. Не успели переобмундировать в постолы.
— С-под Эльтигена? А что, полный каюк?
— Каюк, браток. Мало кто спасся на сейнерах да на бочках. Больше прямиком крабам на харч. А остальные — в песочке или, как я, за проволокой.
Сергей почувствовал, как дрогнули руки, лежавшие у него на плечах.
— Ясно, садись, братишка. Да не боись. Тут сено. Клавка, закрой и заложь двери. Мы тут сами потолкуем.
— Сарай не спалите, ироды, — запирая дверь, ворчала Клавка. — Небось опять свою махру смолить будете.
— Да иди ты… Это сеструха моя. Она в цивильном лагере здесь, в Багрове, вроде поварихи — баланду из буряков варит. Тебя как звать-то? Впрочем, все одно соврешь.
— Нет, зачем же. Серега я. Сергей, значит.
— Ну, а я Семен. Куришь?
— Когда есть.
— Ну, зараз одну на двоих засмолим.
Семен выкресал огня. В отблесках кремневых искр Сергей успел рассмотреть, что Семен круглолиц, одутловат, небрит и нечесан. Крут в плечах. Видать, покрупнее Сергея.
