По ответу старого комендора Дольников понял, зачем матросам понадобился тол и почему из-под золотых букв на лентах морских бескозырок на него смотрели глаза, в которых стыло горе и безысходное отчаяние.
Вот и сейчас эти глухие беспорядочные взрывы, доносившиеся откуда-то справа… При разрыве снаряда и бомбы звук бывает совсем другой. А этот – глухой, как задавленный гром…
«Матросы рвут тяжелые орудия…» – подумал Казаринов, и перед его глазами возникла фигура комендора-гиганта с шевронами на бушлате.
Точно такие же звуки взрывов доносились сзади и слева. Это рвали орудия в другом дивизионе…
«Наверное, зря я вчера разоткровенничался и рассказал Дольникову о Галине, о том, что она военврач в армейском госпитале по ту сторону Днепра, и о том, что ее санитарная машина еще не пересекла мост».
Сегодня с самого утра капитан нет-нет да посматривал на Казаринова с каким-то особым значением. Догадывался, что Григорий не находит себе места: Галина еще на том берегу. А сегодня к вечеру, пожалуй, и на этом берегу будут немцы. Четыре роты – разве это заслон для бронированной армады? Если даже мост будет взорван, к утру немцы наведут понтонный.
«Неужели что-то случилось? Неужели немцы отрезали госпиталь от Днепра и их санитарные машины не могут прорваться к автостраде?» – мучился в догадках Казаринов, всматриваясь через бинокль в измученные лица бойцов, бредущих по мосту.
В дот протиснулся Иванников и лег рядом. Григорий, не отрываясь от бинокля, всматривался в лицо часового, стоявшего с автоматом под мостом, почти у самого обреза воды. Всего лишь два раза видел Казаринов этого могучего ополченца, но он как-то особенно запал ему в душу, когда после короткого разговора они выяснили, что оба – москвичи и что этот усатый пятидесятилетний рабочий хорошо знает академика Казаринова, за которого он голосовал на выборах в Верховный Совет. И не только голосовал, но и был в инициативной группе по выдвижению его кандидатуры в депутаты Верховного Совета СССР. Может быть, и не произошло бы этого задушевного земляческого разговора, если бы отца и сына Богровых, а вместе с ними четырех бойцов из их же роты не прислали неделю назад в распоряжение капитана Дольникова для усиления караула моста.
Дольников выслушал доклад усача ополченца и направил его к Казаринову, который только что собирался разводить на посты часовых.
«Видно, здорово врезалась ему в память фамилия деда, коль он сразу же спросил: случайно не родня академику Казаринову? – рассуждал про себя Григорий, не сводя бинокля с лица Богрова. – А обер-лейтенанта и двух солдат они с сыном взяли классически. Особенно отличился сын. Двумя сильными ударами кулака он бросил в нокаут сразу двоих, а одного оглушил гранатой. И ведь не растерялся, хотя совсем еще молодой. Знал, что последнюю неделю разведчики уходят на правый берег за “языком” и не возвращаются. Дольников тоже сработал оперативно – сразу же обоих представил к награде. Но больше медали вряд ли дадут. Что-то с наградами туго…»
– Наверное, другим путем перемахнули через Днепр, где-нибудь выше по течению, – сказал Иванников, обдавая Казаринова сизым облачком дыма. – Не сошелся же свет клином на нашем мосту.
– Нет, Петро, госпиталь идет вместе с армией, со штабом, с тылами… Другой дороги быть не может. Что-то случилось. Боюсь, как бы не отрезали его от автострады, а лесом машины с ранеными не пройдут… Капитана не видел?
– Он под мостом. Проверяет огневую проводку. Говорит, что на эту музыку… – Иванников кивнул на подрывную машинку и на батареи питания, – рассчитывать рискованно.
– А кто сейчас на концах бикфордовых шнуров?
– Два их бойца и наш Вакуленко. Вакула капитану приглянулся. Назначил его старшим. И шифр ракетного сигнала ему же передал. Так что, судя по обстановке, мост дышит последние часы.
– Не часы, Петро, а, пожалуй, минуты, – горько проговорил Казаринов, ведя бинокль в глубину шоссе, где показались какие-то машины. – А где Альмень?
– Доваривает конину. Обещал сегодня завернуть такой обед, какого не едал сам хан Батый.
– А ты?
– Меня капитан прислал к вам. Будем начеку здесь, у телефона.
– Ну что я?.. – Григорий вздохнул. – Будем ждать… – И после некоторого молчания спросил: – Соседний полк снялся полностью?
– Полностью. Его окопы заняли какие-то другие роты. Видел я ребят. Разговаривал. Все понимают, что ждет их несладкое…
– Сейчас всем несладко, Петро. Вырвались из маленького котла – попали в большой. Немец уже за Вязьмой. Взял Ржев и Юхнов.
– И куда же пошел дальше?
– На Калугу и на Можайск. А там – рукой подать до Москвы.
– Как пойдут дела дальше? – спросил Иванников.
– Сейчас раздумывать некогда, Петро. Нужно во что бы то ни стало вырываться из этого котла. У нас с тобой уже опыт есть.
С минуту лежали молча. Казаринов в бинокль наблюдал за мостом, за автострадой, по которой, как и два дня назад, шли и ехали военные, штатские, молодые, старые… И все спешили. Ужас войны и плена подхлестывал, придавал силы, вселял надежду.
– Сколько машин шло в колонне? – не отрывая от глаз бинокля, спросил Казаринов.
