– Москва непотопляема. – Вслед за этими словами в сторону генерала пленным был брошен полный ненависти и дерзости взгляд, под которым Блюментрит, крепко сжав подлокотники кресла, даже поежился.
Старичок трубочист, прижав верхний обод ведра к отдушине в печке, осторожно, так, чтобы не насорить на пол, выгребал из нее правой рукой сажу, а сам, стараясь не пропустить ни одного слова из допроса, нет-нет да и поглядывал воровато то на пленного, то на переводчика. А когда старичок услышал, что пленный и переводчик учились в одной школе, он, засунув руку в отдушину печки, совсем замер и остановил долгий взгляд на пленном.
Слова Блюментрита о том, что Москва по воле фюрера должна быть затоплена, взволновали старичка настолько, что он, забыв, что правая рука его вся в саже, поднес ее к лицу и, разгладив усы и бороду, не удержался от вопроса:
– А зачем же ее затоплять-то?.. Сами же сказали, что восемь веков стояла. – Старичок сказал и тут же опомнился: перед ним были не те немцы, с которыми он грудь в грудь сходился в первую империалистическую, а немцы – зверье, которые на своем пути уничтожают города, сжигают села и деревни, убивают стариков, женщин и детей. И тут же, чтобы как-то смягчить категоричность своего несогласия с волей фюрера, скороговоркой обратился к генералу: – Зачем добро-то губить? Ей цены нет, Москве-то… К примеру, Наполеон… Чего он выиграл, что сжег Москву? Повертелся, покрутился в головешках и тронулся взад-пятки в свою Францию. Нет, топить Москву резона нет.
Из всех слов, сказанных трубочистом, на лицо которого нельзя было смотреть без улыбки – до того оно было перемазано сажей, – фельдмаршал понял только два слова: «Москва» и «Наполеон». Именно поэтому командующий, не сводя со старика добродушно-насмешливого взгляда, спросил у переводчика:
– В какой связи он упомянул Наполеона?
Слова старика переводчик перевел вольно, но смысл сохранил.
– Говорит, что нет резона затоплять Москву, ее строили восемь веков, и что, если бы Наполеон не сжег Москву, у него не было бы нужды бежать из нее.
Фельдмаршал и генерал Блюментрит, словно сговорившись, от души рассмеялись, на что старичок трубочист ответил боязливо-козлиным смешком.
– Старик мудрый, – проговорил фельдмаршал, глядя на переводчика. – Передайте ему, что его совет не затоплять Москву мы обязательно передадим фюреру. Может, он с ним и согласится.
Переводчик встал, подошел к старику, который продолжил прерванную на время работу, и похлопал его по спине:
– Дед!.. Господин фельдмаршал сказал, что ты мудрый старик, что твой совет не затоплять Москву он обязательно передаст Гитлеру.
– А что?.. А чего я такого плохого сказал? – Испуганный взгляд старика метался от переводчика к фельдмаршалу, от фельдмаршала к переводчику.
– Успокойся, дед, фельдмаршал пошутил. Работай. Только больше не суй нос не в свои дела.
Когда переводчик уселся на свое место за столом рядом с писарем, протоколирующим допрос, фельдмаршал долгим усталым взглядом окинул всех, кто находился в комнате. На старика, копающегося в печной трубе, он не посмотрел – тот явно больше не интересовал его.
– Так как вы очутились на территории, занятой противником? – обратился он к пленному.
– Мы заблудились.
– Куда держали путь?
– За горячей пищей.
– Но у вас же не было ни термосов, ни рюкзаков для продуктов?
– Эти вещи у нас находятся на пункте питания.
– Зачем же вы направлялись за горячей пищей к себе в тыл, на пункт питания, до зубов вооруженные? Противотанковая граната, пистолет с тремя обоймами патронов и даже финский нож. Насколько мне известно, финские ножи, топографические карты и компас в вашей армии выдаются только разведчикам.
– Считайте как вам угодно.
– Сколько человек вас было?
– Трое.
– Что стало с остальными?
– Они погибли при перестрелке: мы попали под перекрестный огонь ваших солдат.
– Вы сдались без борьбы?
– Меня контузило воздушной волной разорвавшейся почти рядом мины.
– Если бы вас не контузило – вы защищались бы?
– До последнего патрона.
– А потом?
– Со мной были еще граната и пистолет.
– В кого бы вы послали последнюю пулю – в немца или себе в висок? – Фельдмаршал всячески старался вытянуть из солдата искренний ответ.
– Пожалуй, в немца.
– Но вы же фанатически выполняете приказ Сталина: «Лучше смерть, чем позорный плен»?
– Кроме автомата, гранаты и пистолета со мной был еще финский нож.
– Вы имеете в виду японское харакири?
– Нет, русскому солдату такой конец не годится. Мы не самоубийцы. Мы предпочитаем другое.
– Что же? – Фельдмаршал не сводил глаз с пленного, в глубине души любуясь стойкостью и твердостью русского солдата.
– Биться до последней капли крови, пока рука держит оружие.
Фельдмаршал встал и прошелся по комнате.
– Номер вашей дивизии?
– Этого я вам не скажу.
– Почему?
– Принимал присягу.
– Кто командир вашей знаменитой хасановской дивизии?
– Не знаю такой дивизии. На Хасане никогда не служил. Я доброволец июля сорок первого года.
– Кто вы по социальному положению?
– Рабочий.
– Потомственный?
– В пятом колене.
– На каком заводе работали до призыва в армию?
– На Механическом заводе имени Владимира Ильича.
