Илья Андреевич Майоров родился 15 июля 1890 года в деревне Гордеевка (или Тихий Плес) Свияжского уезда Казанской губернии. Происходил он из семьи зажиточных крестьян, которые имели возможность отправить сына в Казанский Государственный университет. Там он обучался на на естественном факультете, и в период 1906–1907 годов по глубокому убеждению вступил в партию эсеров. За участие в революционном движении власти исключили его из университета и сослали в Енисейскую губернию — на Ангару. Майоров бежал из ссылки, перейдя на нелегальное положение. Позже он сумел экстерном окончить юридический факультет.
Круг интересов Майорова, как и многих крестьянских самородков, словно желавших охватить все знания, недополученные предками, был широк: от энтомологии до истории, включая наполеоновские преобразования. Изрядное владение французским языком позволяло ему в подлиннике знакомиться с философскими и юридическими новациями своего времени. Он пробовал перо в исторических набросках, перемежая русский текст большими вставками на французском. Что касается партийных убеждений, то Майоров являлся сторонником «социализации земли», слагающейся из трех необходимых условий: уничтожения частной собственности на землю, замены ее трудовым землепользованием и распределением земли на уравнительных началах по потребительно-трудовой норме. Самым важным моментом «в развитии сельского хозяйства и, пожалуй, всей Русской революции» Майоров считал «экспроприацию всех нетрудовых земледельческих хозяйств». Когда партия левых эсеров переживала свой «звездный час», Илья Андреевич получил пост заместителя наркома земледелия и вместе с наркомом А. Колегаевым, тоже левым эсером, был автором текста «Основного закона о социализации земли».
Здесь, в Уфе он работал экономистом-плановиком сбытовой консервной базы.
Маруся вновь почувствовала себя молодой и энергичной. Неуемный характер сделал ее главой маленькой коммуны состоящей из 17-летнего Льва, сына Майорова от другой женщины, старика-отца Андрея Яковлевича, инвалида русско-турецкой войны, и двух подруг по каторге — Сани и Ирины.
Одно перечисление членов семьи Майорова говорит, что женская рука была необходима. Сам Илья не тяготел к семейным хлопотам, не мог обиходить своих старого и малого. Маруся и ее товарки взяли на себя все заботы по организации относительно удобного быта.
Сначала все было очень душевно, весело, напоминало интересную захватывающую игру.
Лев Ильич Майоров[13] в книге воспоминаний рассказывал: «…С весны и до поздней осени каждый выходной все они отправлялись за город, часто с ночевкой у костра. В праздничные дни, особенно 1-го Мая, приходили другие ссыльные, было чаепитие, иногда пели песни. Из песен запомнились: „Колодники“, „Беснуйтесь, тираны“, „Славное море“ и другие, в которых упоминались тюрьмы, неволя и революция. Пели и русские народные песни. Когда в город прибывали новые ссыльные (особенно их много было из Ленинграда в 1935 году), то некоторые из них иногда приходили знакомиться».
Можно сказать, что существование ссыльных не намного отличалось от жизни всей массы советского народа: бедно, тесно, трудно, но интересно. Конечно, городские культурные центры были предпочтительнее для проживания просвещенных интеллигентных женщин, нежели провинциальная Уфа. Но и здесь можно было найти интересных собеседников и неотупляющие занятия.
Илья Майоров … в свободное летнее время занимался ловлей жуков и устройством коллекций. Он начал этим увлекаться в Средней Азии, и к периоду жизни в Уфе у него уже было шесть ящиков с жуками, уложенными в коробки с ватой. Он мечтал привести коллекции в должное состояние, составить сводное описание на двух языках и затем передать в Казанский университет, где когда-то учился он и будет, как он мечтал, учиться его сын.
Но иногда нарастала усталость от коммунальной жизни, Саня и Ирина отселялись и некоторое время жили отдельно, но на их дружбу это не влияло. Потом опять съезжались — скучали друг без друга, да и у «совслужащей» Маруси не хватало сил обслуживать троих мужчин. Она была очень слабого здоровья и сильно уставала. У дедушки Майорова болела изувеченная нога, Илью изнурял туберкулез. Постепенно «у меня с Майоровым стало много по-разному, но обоим была лень и неохота хоть когда об этом договориться, т. к. вся эта область умственной жизни перестала быть актуальной. Мы жили всегда будто в общей камере и никогда не имели возможности отдельных личных бесед, и он как-то черкнул мне записку, что у нас намечается как будто бы крупное политическое разложение» — откровенно рассказывала Спиридонова на следствии.
