В это время в Петербурге начали издаваться стихи Анны Ахматовой, которые очень скоро приобрели широкую популярность. Анне, в ее бытность Аней Горенко, Гумилев три раза делал предложение, но получал отказ. Они снова встретились в литературных салонах Петербурга и вскоре объявили о своей помолвке. Венчание состоялось в Киеве, где жила Анна, в апреле 1910 года. Все, кто знал эту пару, были уверены в недолговечности их союза.
На одном из вечеров в «Башне» Вячеслава Иванова произошел скандал: большинство восторгалось стихами Анны, но Гумилев сделал критическое замечание, на что услышал от своей жены «Все равно мои стихи лучше твоих!». Это стало началом большой ссоры, подпитываемой славословиями в адрес Анны со стороны «башенного» общества.
К этому времени супруги дали друг другу свободу в любви. Но связь Анны с Модильяни, с которым сам Гумилев ее и познакомил во время их путешествия во Францию, и к которому она уехала на деньги Гумилева, была для него мучительна. А Анна, узнав об отношениях Николая с В.А. Неведомской, устроила скандал и уехала к родным в Киев. Рождение сына Льва, казалось, примирило «Гумильва и Гумильвицу», но после отъезда Гумилева в Африку Анна нашла письмо от красивой и одаренной актрисы О.Н. Высотской о рождении у нее ребенка от Николая. Отсутствующий Гумилев не мог себя защитить.
Все перипетии этих сложных романтически-поэтических взаимоотношений широко обсуждались в творческой среде.
Рейснеры со своими литературными потугами были слишком мелкотравчаты и для салона Мережковских, и для Башни, и могли только со стороны наблюдать перипетии этих волнующих событий.
Впрочем, они заняли собственную нишу в творческих кругах.
Лариса вошла в мир петроградской богемы, стала постоянной участницей поэтических вечеров и завсегдатаем нескольких ресторанов, где происходили встречи творческой молодежи. К этому времени относится ее дружба с Михаилом Леонидовичем Лозинским (1886–1955), «взрослым» мужчиной, поэтом и переводчиком, редактором журнала Аполлон. «Очаровательный, изумительный, единственный Лозинский, большой, широкоплечий, дородный. Не толстый, нет, а доброкачественно дородный. Большелицый, большелобый, с очень ясными большими глазами и светлой кожей. Какой-то весь насквозь добротный, на иностранный лад, вроде василеостровского немца. Фабрикант, делец, банкир. Очень порядочный и буржуазный. И безусловно, богатый» — писала о нем Ирина Одоевцева.
Сын известного юриста и страстного коллекционера книг Л.Я. Лозинского, он прослушал курс лекций в Берлинском университете и получил два диплома Петербургского университета — юриста (1909) и филолога (1911). Как много общих воспоминаний! Как много сходства во взглядах! Лозинский приходился дальним родственником А. Блоку, был участником «Цеха поэтов». Дружеские отношения связывали его с О. Мандельштамом, А. Толстым, Н. Гумилевым. Красавица Лариса познакомилась через нового друга со многими «властителями умов» и ощутила себя равной среди равных.
Действительно, она писала изощренную многословную прозу и иногда «творила» декадентские стихи. Поэтическое наследие Ларисы Рейснер составило двухтомник, выпущенный после ее смерти. Особенные восторги вызывало стихотворение, которое приводится почти во всех ее биографиях:
В.А. Злобин, критик и публицист, в написанном в эмиграции рассказе «Ларисса» поведал о своих встречах с нею и ее отцом, коснулся и истории возникновения литературного журнала «Богема». «Издавать журнал — настоящий, — было и в те времена в России делом не легким. Но все как-то устроилось довольно быстро, что теперь мне кажется несколько подозрительным. Михаил Андреевич Рейснер стал президентом Российской академии наук при большевиках не случайно. Думаю, что его связь с коммунистической партией была крепкая, давняя, хотя прямых доказательств этому у меня нет. Так что возможно, что «Богема» издавалась на большевистские деньги. С третьего номера среди сотрудников началось «брожение» и нелады, в которых я разбирался плохо, но был неизменно на стороне Лариссы. В конце концов мы с нею вышли из состава редакции, передав журнал главе «оппозиции», поэту Алексею. Лозине-Лозинскому (1886–1916). Вести журнал он был совершенно неспособен, и через два-три номера — не помню точно — издание прекратилось».
