Лариса вошла в жизнь Гумилева, когда опять испортились его отношения с женой. О силе любви Ларисы говорит ее снисходительность к монархическим убеждениям Гумилева: таких преступлений как «монархические» чувства русская либеральная интеллигенция не прощала. Решительно осуждавшая вместе с домочадцами войну, она восхищалась солдатом-патриотом Гумилевым. И религиозность поэта атеистка Рейснер тоже приняла.
А Гумилеву в этот последний год старого мироустройства необходимо было отвлечься от мыслей о неопределенном будущем, от семейных неурядиц, сочиняя прелестные стихи на случай, жонглируя изысканными словами и сравнениями. «Я не очень верю в переселение душ, но мне кажется, что в прежних своих переживаниях Вы всегда были похищаемой Еленой Спартанской, Анжеликой из «Неистового Роланда» и т. д. Так мне хочется Вас увезти. Я написал Вам сумасшедшее письмо, это оттого, что я Вас люблю».
Лариса вела себя по всем канонам кокетства: отталкивая — приближала, отказывая — обещала. Уезжал он очарованным.
Гумилев вернулся на фронт — это отложило кульминацию страсти, усилило надрывность лирических отношений и продлило их платоническую связь, оттянув тот момент, когда взаимное влечение друг к другу, удовлетворившись, утихнет. Из действующей армии он взывал: «Лери, Лери, надменная дева, Ты как прежде бежишь от меня». Переписка подпитывала поэтическое вдохновение, но он больше не желал довольствоваться прогулками и пресными рукопожатиями.
И вот, наконец, долгожданная встреча. Все было так возвышенно и прекрасно в письмах, но действительность оказалась пошлой и уродливой — поэт Гафиз привел свою Лери в дешевые «нумера» на Гороховой. Позже, желая показать, что унижение не только ее не унизило (смирение паче гордости!), но даже возвысило духовно, Лариса вспоминала: «Я так его любила, что пошла бы куда угодно». Это его она ждала, о нем напыщенно и безвкусно писала в эпигонской драме «Атлантида»: «Ты дивный, совершенный в гордости своей красоты, обнял меня и остановил дыхание моих уст, прекрасного пламенного рта, разве не знала я тогда вечности, в одно мгновение найденной и забытой…».
Он тоже в восторге от этой новой победы, она дала мощный импульс его творчеству:
Лирические переживания занимали все мысли Ларисы.
Между тем, в стране намечались большие политические преобразования. Большевики, ратовавшие за создание правительства, полностью состоящего из социалистов, а также за немедленный выход России из войны, стремились отнять власть у Керенского и передать съезду Советов. Съезд должен был быть созван в октябре 1917 года.
Керенский принял решение закрыть газеты большевиков, приказал арестовать большевистских лидеров, собирался отправить войска Петроградского гарнизона, который считался ненадежным, обратно на фронт. Военно-революционный комитет Советов, в котором большинство составляли ленинцы, готовился к захвату власти от имени будущего съезда.
«Керенский точно лишился всякого понимания, — писала в дневнике Зинаида Гиппиус. — Он под перекрестными влияниями. Поддается всем чуть не по-женски. Развратился и бытовым образом. Завел (живет — в Зимнем Дворце!) "придворные" порядки, что отзывается несчастным мещанством, parvenu.
