Свержение Правительства не улучшило положения в городе. «В прошлом месяце при режиме Керенского было отмечено сокращение нормы выдачи хлеба — с 2 фунтов в день до 1 фунта, затем до половины фунта, четверти фунта, и, в последнюю неделю, нет хлеба вообще». Вера Булич, впоследствии литературный критик, представительница первой волны пореволюционной российской эмиграции в Финляндии, в то время — начинающая поэтесса вспоминала: «…Петербург при большевиках. Темные, угрюмые дни, бесконечные очереди, перебегающие из дома в дом — зловещим шепотом — слухи, хлеб, развешенный на почтовых весах с точностью до одного грамма (по 50 гр. на человека), ночами — дежурства на лестнице в темноте и тишине, неосвещенные улицы, шальные пули, сбивающие со стен штукатурку, настороженность, тревога, опустошенное ожидание». Ей вторит Нина Ивановна Гаген-Торн, советский этнограф, историк, фольклорист, писатель-мемуарист и поэтесса: «Город в те времена был пуст. Почти не дымили заводы. Небо стало прозрачным. Извозчики вывелись, а машины — не завелись еще. Только пролетали грузовики да изредка позванивали трамваи. На мостовых, между булыжниками, пробивалась трава. Стены домов были заклеены газетами, объявлениями и приказами Петрокоммуны. Пешеходы останавливались и читали все весьма внимательно. Особенно в очередях, выстраивающихся у немногих, не забитых досками магазинов — за продовольственными пайками. На забитые окна наклеивали нарядные плакаты или афиши».
«Вооруженные ограбления и уличная преступность участились до такой степени, что едва можно ходить по улицам. Газеты только об этом и пишут. Не только правительство не может работать, но и муниципальные власти также. Городская милиция довольно дезорганизована, ничто не работает так, как должно …», — отмечал большой друг Советов, американский журналист Джон Рид.
Смерть Ларисы Рейснер и Джона Рида позже наступит в разное время, но от одной и той же причины.
Свержение Временного правительства не улучшило положения в городе. Современник записывал: «Сегодняшние цены: фунт хлеба — 400 р., масла — 2300 р., мяса — 610–650 р., соль — 380 р., коробка спичек — 80 р., свеча — 500 р., мука — 600 р. (мука и хлеб — черные, и почти суррогат), мышь — 20 р. Остальное соответственно. Сахару нет уже ни за какие тысячи (равно и керосина). На Николаевской улице вчера оказалась редкость: павшая лошадь. Люди, конечно, бросились к ней. Один из публики, наиболее энергичный, устроил очередь. И последним достались уже кишки только».
Но в то время все желания, надежды и стремления Ларисы были сосредоточены на мысли навсегда соединить свою жизнь с Николаем Гумилевым. Разговор о браке с ним она, безусловно, заводила. По крайней мере, когда Анна Ахматова объявила о том, что порывает с поэтом и выходит за Владимира Шилейко, Гумилев ответил, что в желающих выйти за него тоже недостатка нет, и, в частности, назвал Ларису Рейснер — красавицу, умницу и даже слегка поэтессу. Похоже, что Рейснеры были в курсе романа дочери и одобряли его — потомственный дворянин, известный литератор был достоин войти в их семью. Родители Ларисы мечтали вместе с ней подняться до уровня корифеев поэзии — тех, кого потом стали называть гениями Серебряного века. Лариса тоже мечтала о законном браке — она ведь была порядочная девушка, а теория российской эмансипе Александры Коллонтай о пресловутом «стакане воды», подкрепленная статьей «Дорогу крылатому Эросу!» и книгой «Любовь пчел трудовых», еще только задумывалась и оформлялась.
Лариса жила лишь своей огромной любовью, политические преобразования проходили мимо ее затуманенного чувством сознания. Но они с поэтом существовали словно в разных измерениях. Для него она была одной из многих прелестных молодых женщин. И Гумилев нисколько не кривил душой, говоря «Я Вас люблю»: в ту минуту, в тот период времени он действительно ее любил. Сначала она недолго питала его летучее вдохновение, а потом, когда порыв прошел, перешла в разряд восхищенных поклонниц, замирающих над его стихами и с воодушевлением выполняющих деловые поручения. Несколько месяцев их роман продолжался только в письмах: «Я целые дни валялся в снегу, смотрел на звезды и, мысленно проводя между ними линии, рисовал себя Ваше лицо, смотрящее на меня с небес…». Гумилеву, монархисту и романтику, революция была противна, ультралевые взгляды Ларисы его раздражали. Но рвать отношения с любовницей он не собирался, чему свидетельством являются несколько сохранившихся писем-открыток, включая три великолепных стихотворных послания. Однако тон его писем резко изменился. Больше обращений к Лери, не будет — Гумилев продолжит разговоры с Ларисой Михайловной, образованной неглупой девушкой, несмотря на присущий ей неприятный пафос.
