– Успокойтесь, тетушка: эти добрые люди вовсе не похищают нас, а только повинуются.
– Кому?
– Мне.
– Но куда же мы едем?
– В Вену.
– В Вену, в австрийскую Вену?
– Да, тетушка.
Маркиза просто обомлела на подушках кареты. Так близко от турок! Было отчего испугаться особенно женщине! И что за странная мысль пришла Орфизе подвергать их обеих такой опасности? Об этих турках рассказывают, Бог знает, какие вещи… Они не имеют никакого почтения к знатным особам. Если только кто-нибудь из них коснется до неё рукой, она умрет от стыда и отчаяния!.. Но когда ей заметили, что в Вене она будет иметь случай представиться ко двору императора, добрейшая маркиза успокоилась.
Оставим теперь маркизу с племянницей продолжать путь к Рейну и Дунаю и вернемся назад в Париж, где обязанности по званию и расчёты честолюбия удерживали Олимпию Манчини.
Если бы Гуго носился поменьше в облаках, когда возвращался в восторге из отеля Авранш в отель Колиньи, он мог бы заметить, что за каждым его шагом следит по пятам какой-то плут, не теряя его ни на одну минуту из виду.
Этот шпион, хитрый как обезьяна и лукавый как лисица, был преданным слугой графини де Суассон и особенно любил разные таинственные поручения. Он был домашним человеком в испанской инквизиции, секретарем одного кардинала в Риме, агентом светлейшей венецианской республике, наемным убийцей в Неаполе, лакеем в Брюсселе, морским разбойников, а в последнее время – сторожем в генуэзском арсенале, где чуть не занял места своих подчиненных. Карпилло очень нравилась служба у графини.
Когда женщина с характером Олимпии вступала на какой-нибудь путь, она шла до самого конца, не останавливаясь ни перед какими недоумениями совести, ни перед какими преградами. Брискетта не ошибалась: то, что гордая обер-гофмейстерина королевы называла изменой, нанесло жестокую рану самолюбию фаворитки. Предупрежденная, еще при начале своей связи с Монтестрюком, о любви его к герцогине д'Авранш, она сначала взглянула на это открытие, как на неожиданный случай развлечься немного от постоянных интриг и происков, обременявших жизнь её. Размышление пришло уже после разрыва, под влиянием раздражения и она принялась разбирать все, до последней тонкости, все признаки, все вероятности, собирать в памяти малейшие поступки и слова, подвергать их подробнейшему анализу, подобно тому, как алхимик разлагает в своем тигле какое-нибудь вещество, чтоб добраться до его составных элементов.
Целым рядом выводов она пришла к вопросу, не была ли она просто игрушкой интриги, имевшей целью – начальство над венгерской экспедицией, а средством – волокитство графа де Шаржполя? Но если последний не был ослеплен видением будущего, которое могло ему доставить милость такой высокопоставленной женщины, как графиня де Суассон, то, значит, у него в сердце было такое честолюбие, которого ничто не могло преодолеть.
Мысль об этом пришла Олимпии в голову в самую ночь разрыва с Гуго и имя графини де Монлюсон, как мы видели попало ей на уста почти случайно. Гордый ответ Гуго, которому она пожертвовала всем, превратил эту догадку ревности в полную уверенность. Но ей нужны были доказательства, и она поручила Карпилло следить как тень за Монтестрюком.
Много уже значило знать, что он делает, но не менее необходимо было знать и что он думает. Вдруг ей пришла на намять принцесса Мамиани, с которой графиня де Суассон была дружна, как с соотечественницей. Раз вечером, в Лувре, она поймала на её лице выражение такого волнения, что вовсе не трудно было догадаться об его причине. Кроме того, она слышала от самой принцессы, что она очень приятно провела время в замке Мельер, где и Гуго был принят герцогиней д'Авранш.
Зазвать принцессу к себе было не трудно; при первом же случае, Олимпия ее задержала и обласкала, употребив весь свой гибкий ум, все свое искусство на то, чтоб добиться её доверия. Овладевшее Леонорой серьезное чувство, поразившее ее как удар молнии, предрасположило ее к изменам, не потому, чтоб ей хотелось говорить о своей любви, но она просто не могла устоять перед искушением слышать имя любимого человека, говорить о том, как они встретились. Кто знал ее во Флоренции, в Риме, в Венеции, блестящую, высокомерную, веселую, и кто встретил бы ее теперь в Париже, серьезную и задумчивую, – тот не узнал бы её.
Олимпия всего раза два поговорила с Леонорой и узнала все подробности пребывания графа де Монтестрюка у Орфизы де Монлюсон и между прочим странную сделку, устроенную там хозяйкой. Она еще обстоятельней расспросила принцессу и убедилась, что целью всех усилий Гуго де Монтестрюка, мечтой всей его жизни, его Золотым Руном, одним словом, была – Орфиза де Монлюсон, герцогиня д'Авранш.
– Хорошо же! – сказала она себе; – а я, значит, была для него только орудием! Ну, когда так, то орудие это станет железным, чтоб разбить их всех до одного!
