– Сестры мои – может быть… но я! Да притом же, что за дело, что у нас есть, когда нет того, чего хочется!
Она сделала несколько, неверных шагов по комнате. Брискетта, на которую никто не обращал внимания; ходила взад и вперед, по-видимому, равнодушная, занимая чем попало руки, но внимательно прислушиваясь к разговору.
– Я попала на дурную полосу, – продолжала Олимпия. – Ничто мне не удается… Вот эта ла-Вальер: она, должно быть, околдовала короля… Ничего не придумаю против её соблазнов.
– Неужели вы не можете простить ей её счастья?
– А я разве счастлива?
Принцесса взглянула на графиню с удивлением.
– Ах! я знаю, что вы мне хотите сказать… у меня есть молодость, богатство, влияние, имя, завидное положение в обществе… а прочее? А бывают иногда такие часы, когда для женщины это прочее все!
– Не понимаю.
– Разве вы не знаете, что случилось?.. Он уехал!
– Кто?
– Граф де Монтестрюк.
– Ну, что же такое?
Графиня де Суассон пожала плечами.
– Вы бываете при дворе и спрашиваете: ну, что же такое? Не хотите ли вы уверить меня, что вам ничего не говорили, или что вы сами ничего не отгадали?
– Так это правда? вы его любите? – вскричала принцесса.
– Я не знаю, люблю ли я его, но вот здесь у меня болит живая рана, когда подумаю, что ничто не могло удержать его… Да, я просила, я грозила, и этот провинциальный дворянчик, которому я, Олимпия Манчини, отдала все, уезжает!.. Но я не позволю поступать с собой, как с мещанкой, которую возьмут и потом бросят… нет!.. Я дала ему понять, что не забуду этого, и не забываю!.. Вы поймёте это: у вас течет итальянская кровь в жилах…
– О, да! – отвечала принцесса глухим голосом.
– И как будто этого еще мало, что он пренебрег мною, – он весь предан другой женщине, с которой почти помолвлен…
– Знаю! знаю!
Вдруг она изменилась в лице, положила холодную руку на руку Олимпии и спросила:
– Неужели я поняла? Этот яд, эти булавки, неужели это всё для Гуго?..
– А! и вы тоже называете его Гуго?.. Да, признаюсь, одну минуту… Если он умрёт, где же будет мщение?.. у него едва будет время узнать, какая рука поразила его… он и страдать-то не будет… Нет! нет! он должен жить!
– Так для той, может быть?..
– Для той, кого он любит?.. Для Орфизы де Монлюсон?.. Это было бы лучше… поразить его в его любви… вырвать ее у него… сложить эту любовь в могилу!.. Но нет! и этого еще мало… Он станет оплакивать свою молодую Орфизу, умершую во всей красе… Мне хочется другого… Мне хочется такого мщения, которым я могла бы наслаждаться, сколько хочу… чтоб оно было медленное, продолжительное… чтоб оно текло капля по капле, чтоб оно просыпалось с зарей, но не засыпало бы ночью…. чтоб оно было ежечасное, ежеминутное, и все живей, все злей, все глубже!.. Вы, видно, не умеете ненавидеть?.. Вот увидите!
– Что же такое?
– А! если я не могу потрясти влияние фаворитки на ум короля и заставить ее вытерпеть то же, что я сама вытерпела… то я сумею, по крайней мере, наказать соперницу… и я жду теперь именно кого-то, кто мне поможет!
Она позвонила.
– Отчего это графа де Шиври нет до сих пор? В этот час он бывает обыкновенно в Лувре… – сказала она вошедшему лакею. – Видели ли его? Что он отвечал?
– Граф де Шиври прочёл принесенное мной письмо и сказал, что скоро приедет к графине, – отвечал лакей.
Измученная принцесса встала. Брискетта подкралась к ней.
– Останьтесь, ради Бога!.. я ничего не могу, а вы?
Пораженная и тронутая умоляющим голосом Брискетты, принцесса села опять.
– Я вам не мешаю? – спросила она у графини.
Но Олимпия не отвечала ни слова, а провела платком по сухим губам.
– Орфиза де Монлюсон будет герцогиней! Она богата – она красавица!.. он любит ее… и я увижу их вместе, счастливых, женатых, у меня на глазах?… Ни за что!.. Разве я не права, скажите?
Она взяла руки Леоноры и сжимала их в порыве ненависти и отчаяния; потом отошла от неё и принялась ходить по комнате.
– И еще приедет ли этот граф де Шиври? А между тем дело касается его не меньше, чем меня!
В эту минуту доложили о графе; он вошел гордо, высоко подняв голову.
– Наконец!.. – вскричала графиня.
– Вот слово, которое навлекло бы мне много врагов, если б его услышали придворные, – сказал граф, целуя руку Олимпии.
– Теперь не до мадригалов, граф; если я послала вас звать, то больше для вашей же пользы, чем для себя. Имеете ли вы известия о графине де Монлюсон, вашей кузине, которую вы хотели бы сделать вашей женой, как мне говорили?
– Она уехала недавно в свой замок.
– А! вы так думаете? Ну, так знайте же, граф, что она скачет по дороге в Вену.
– Она – в Вену!
– А разве граф де Монтестрюк не туда же едет?
– А! – произнес Цезарь, бледнея.
– Графиня де Монлюсон приедет туда в одно время с ним… Теперь, если вам нравится, что они вернутся женихом и невестой… то мне-то что до этого? Это ваше дело…. но если б я была мужчиной и если б другой мужчина вздумал занять мое место…. я бы не стала разбирать оружия, а поразила б его, чем попало!
Глаза Цезаря стали страшны.
– Одно преданное мне лицо, имеющее свои причины не терять их обоих из виду, следит как тень за графом де Монтестрюком, – сказал он.
