Черезъ нсколько дней посл отъзда Монтестрюка, за которымъ такъ скоро послдовалъ отъздъ Орфизы де Монлюсонъ, принцесса Маміани была приглашена графиней де Суассонъ и застала ее сидящею передъ столомъ. На стол, между цвтами и лентами, стояло два металлическихъ флакона въ род тхъ, въ которыхъ придворныя дамы держали духи, а въ хрустальныхъ чашахъ были золотыя и серебряныя булавки, похожія на т, что закалываютъ итальянки себ въ волоса. Олимпія смотрла мрачно и сердито.
Она играла, казалось, этими булавками, не вставая при вход Леоноры; она сдлала ей знакъ ссть рядомъ и продолжала опускать дрожащей отъ злобы рукою одну булавку за другой въ флаконы. Он выходили оттуда, покрытыя какою-то густою сверкающей жидкостью, какъ будто жидкимъ огнемъ.
— Что это, вы меня позвали любоваться этими булавками? спросила принцесса, протягивая руку, чтобъ взять одну изъ булавокъ, сверкавшихъ въ хрустальной чаш.
Графиня схватила ее за руку и сказала:
— Эти булавки убиваютъ… берегитесь!
— Что это за шутка? продолжала принцесса, пораженная однакожь свирпымъ выраженіемъ лица и сжатыхъ губъ Олимпіи.
— Хотите доказательствъ? вскричала послдняя. — Это будетъ и коротко, и нетрудно; будетъ стоить только жизни вотъ этому попугаю.
И пальцемъ она указала на прекраснаго, блоснжнаго попугая съ золотымъ хохломъ, болтавшагося на насст.
Потомъ, улыбаясь и взявъ въ одну руку изъ чаши конфекту, а въ другую — золотую булавку, она позвала птицу. Пріученный сть сладости изъ рукъ графини, попугай прыгнулъ на столъ и съ жадностью вытянулъ шею. Между тмъ какъ онъ бралъ лапой конфекту и подносилъ ее въ ротъ, Олимпія нжно гладила его по гладкимъ перьямъ и слегка уколола ему шею концомъ спрятанной въ рук булавки.
— Вотъ посмотрите теперь, что будетъ! сказала она Леонор.
Попугай даже не вздрогнулъ; ни одна капля крови не оросила его блыхъ перьевъ. Его рубиновые глаза блестли по прежнему, а крпкимъ клювомъ онъ ломалъ на мелкіе кусочки полученную конфекту и глоталъ ихъ съ наслажденіемъ. Прошло дв, три минуты. Вдругъ онъ весь вздрогнулъ, ступилъ одинъ шагъ, раскрылъ крылья, упалъ и не двинулся.
— Посмотрите, продолжала Олимпія, толкая бднаго попугая къ принцесс: онъ мертвъ!
Леонора подняла теплое еще тло; голова и лапы висли безъ движенія.
— Ахъ! это ужасно! воскликнула она.
— Совсмъ нтъ — это полезно, Когда вы вошли, я думала, какія услуги могутъ оказать эти хорошенькія булавки? Он разомъ и украшеніе, и оружіе. Ничто не можетъ измнить тонкаго яда, прилипшаго къ ихъ острію, ни время, ни сырость: онъ всегда вренъ и всегда надеженъ.
Принцесса взяла булавки и смотрла на нихъ съ любопытствомъ и со страхомъ.
— Не вс смертельны, какъ та, которую я сейчасъ пробовала надъ попугаемъ, прибавила графиня де Суассонъ. Золотыя убиваютъ, а серебряныя только усыпляютъ. Одн поражаютъ врнй шпаги и не оставляя слда; другія производятъ летаргическій сонъ, отъ котораго ничто не можетъ разбудить, ни движенье, ни шумъ: жизнь будто пріостановлена на длинные часы.
Она взглянула на принцессу и спросила съ полуулыбкой:
— Не хотите-ли этихъ булавокъ?
— Я? зачмъ?
— Кто знаетъ?… Мало-ли что можетъ случиться?… Можетъ быть, когда-нибудь он вамъ и пригодятся. Вотъ он; возьмите! у какой женщины не бываетъ проклятыхъ часовъ, когда она хотла бы призвать на помощь забвеніе!
— Вы, можетъ быть и правы…. Если я попрошу у васъ дв булавки, вы мн дадите?
— Берите хоть четыре, если хотите.
Она подвинула хрустальныя чаши къ принцесс, которая скоро выбрала одну булавку золотую и одну серебряную и воткнула ихъ себ въ волосы.
— Благодарствуйте, сказала она.
Между тмъ какъ она отодвинула отъ себя чашу, удивляясь сама, что приняла такой странный подарокъ, Олимпія стучала ногтями дрожащихъ пальцевъ по столу.
— Послушайте! сказала она, сейчасъ я смотрла на эти булавки съ какимъ-то жаднымъ желаньемъ — испытать на себ ихъ адскую силу.
— Вы?
— Да, я! Я иногда чувствую себя очень утомленною, поврите ли? Когда я вспомнила о тайн этого яда, сохраняемой въ нашемъ семейств столько лтъ…. черныя мысли пришли мн въ голову… Потомъ другія мысли прогнали ихъ, мене отчаянныя, быть-можетъ, но наврное боле злыя!
Желчная улыбка сжала ей губы.
— Знаете-ли вы, что такое ревность? продолжала она.
— Да, кажется, знаю, отвчала принцесса, между тмъ какъ молнія сверкнула въ ея глазахъ
— Когда она меня мучитъ, это просто огнемъ жжетъ! Въ груди больно, сердце горитъ. Приходитъ ненависть — и терзаетъ какъ желзный зубъ… У меня нтъ тогда другой мысли… другого желанья… другой потребности, — какъ отмстить за себя!…
Принцесса дрожала отъ ея голоса. По лицу Олимпіи, отражающему самую безпощадную, самую непримиримую злобу и ненависть, она видла на сквозь всю ея душу до самой глубины и ей стало страшно.
Графиня провела рукой по лбу и, подвинувшись къ Леонор, которая сидла безмолвная, продолжала:
— Вы хорошо сдлали, что пріхали — мн нужно было видть лицо, напоминающее мн родину — бдную родину, которую я покинула для этой проклятой Франціи!…
