— Ты видишь сама, что они хотятъ насъ похитить… Надо кричать!
— Успокойтесь, тетушка: эти добрые люди вовсе не похищаютъ насъ, а только повинуются.
— Кому?
— Мн.
— Но куда жь мы демъ?
— Въ Вну.
— Въ Вну, въ австрійскую Вну?
— Да, тетушка.
Маркиза просто обомлла на подушкахъ кареты. Такъ близко отъ турокъ! Было отчего испугаться особенно женщин! И что за странная мысль пришла Орфиз подвергать ихъ обихъ такой опасности? Объ этихъ туркахъ разсказываютъ, Богъ знаетъ, какія вещи… Они не имютъ никакого почтенія къ знатнымъ особамъ. Если только кто-нибудь изъ нихъ коснется до нея рукой, она умретъ отъ стыда и отчаянія!… Но когда ей замтили, что въ Вн она будетъ имть случай представиться ко двору императора, добрйшая маркиза успокоилась.
Оставимъ теперь маркизу съ племянницей продолжать путь къ Рейну и Дунаю и вернемся назадъ въ Парижъ, гд обязанности по званію и разсчеты честолюбія удерживали Олимпію Манчини.
Еслибы Гуго носился поменьше въ облакахъ, когда возвращался въ восторг изъ отеля Авраншъ въ отель Колиньи, онъ могъ бы замтить, что за каждымъ его шагомъ слдитъ по пятамъ какой-то плутъ, не теряя его ни на одну минуту изъ виду.
Этотъ шпіонъ, хитрый какъ обезьяна и лукавый какъ лисица, былъ преданнымъ слугой графини де Суассонъ и любилъ особенно разныя таинственныя порученія. Онъ былъ домашнимъ человкомъ въ испанской инквизиціи, секретаремъ одного кардинала въ Рим, агентомъ свтлйшей венеціанской республик, наемнымъ убійцей въ Неапол, лакеемъ въ Брюссел, морскимъ разбойниковъ, а въ послднее время — сторожемъ въ генуэзскомъ арсенал, гд чуть не занялъ мста своихъ подчиненныхъ. Карпилло очень нравилась служба у графини.
Когда женщина съ характеромъ Олимпіи вступала на какой-нибудь путь, она шла до самаго конца, не останавливаясь ни передъ какими недоумніями совсти, ни передъ какими преградами. Брискетта не ошибалась: то, что гордая обергофмейстерина королевы называла измной, нанесло жестокую рану самолюбію фаворитки. Предупрежденная, еще при начал своей связи съ Монтестрюкомъ, о любви его къ герцогин д'Авраншъ, она сначала взглянула на это открытіе, какъ на неожиданный случай развлечься немного отъ постоянныхъ интригъ и происковъ, обремнявшихъ жизнь ея. Размышленіе пришло уже посл разрыва, подъ вліяніемъ раздраженія и она принялась разбирать все, до послдней тонкости, вс признаки, вс вроятности, собирать въ памяти малйшіе поступки и слова, подвергать ихъ подробнйшему анализу, подобно тому, какъ алхимикъ разлагаетъ въ своемъ тигл какое нибудь вещество, чтобъ добраться до его составныхъ элементовъ.
Цлымъ рядомъ выводовъ она пришла къ вопросу, не была-ли она просто игрушкой интриги, имвшей цлью — начальство надъ венгерской экспедиціей, а средствомъ — волокитство графа де Шаржполя? Но если послдній не былъ ослпленъ видньемъ будущаго, которое могло ему доставить милость такой высокопоставленной женщины, какъ графиня де Суассонъ, то, значитъ, у него въ сердц было такое честолюбіе, котораго ничто не могло преодолть.
Мысль объ этомъ пришла Олимпіи въ голову въ самую ночь разрыва съ Гуго и имя графини де Монлюсонъ, какъ мы видли попало ей на уста почти случайно. Гордый отвтъ Гуго, которому она пожертвовала всмъ, превратилъ эту догадку ревности въ полную увренность. Но ей нужны были доказательства, и она поручила Карпилло слдить какъ тнь за Монтестрюкомъ.
Много ужь значило знать, что онъ длаетъ, но не мене необходимо было знать и что онъ думаетъ. Вдругъ ей пришла на намять принцесса Маміани, съ которой графиня де Суассонъ была дружна, какъ съ соотечественницей. Разъ вечеромъ, въ Лувр, она поймала на ея лиц выраженье такого волненья, но вовсе не трудно было догадаться объ его причин. Кром того, она слышала отъ самой принцессы, что она очень пріятно провела время въ замк Мельеръ, гд и Гуго былъ принятъ герцогиней д'Авраншъ.
Зазвать принцессу къ себ было не трудно; при первомъ же случа, Олимпія ее задержала и обласкала, употребивъ весь свой гибкій умъ, все свое искусство на то, чтобъ добиться ея доврія. Овладвшее Леонорой серьезное чувство, поразившее ее какъ ударъ молніи, предрасположило ее къ измнамъ, не потому, чтобъ ей хотлось говорить о своей любви, но она просто не могла устоять передъ искушеніемъ слышать имя любимаго человка, говорить о томъ, какъ они встртились. Кто зналъ ее во Флоренціи, въ Рим, въ Венеціи, блестящую, высокомрную, веселую, и кто встртилъ бы ее теперь въ Париж, сурьезную и задумчивую, — тотъ не узналъ бы ея.
Олимпія всего раза два поговорила съ Леонорой и узнала вс подробности пребыванія графа де Монтестрюка у Орфизы де Монлюсонъ и между прочимъ странную сдлку, устроенную тамъ хозяйкой. Она еще обстоятельнй разспросила принцессу и убдилась, что цлью всхъ усилій Гуго де Монтестрюка, мечтой всей его жизни, его Золотымъ Руномъ, однимъ словомъ, была — Орфиза де Монлюсонъ, герцогиня д'Авраншъ.
— Хорошо же! сказала она себ; а я, значитъ, была для него только орудіемъ! Ну, когда такъ, то орудіе это станетъ желзнымъ, чтобъ разбить ихъ всхъ до одного!
