Францъ раздвинулъ толпу, подошелъ прямо къ графу Гедеону и сказалъ:
— Вотъ и священникъ!
Едва онъ это выговорилъ, какъ покатился на-земь и растянулся во всю длину. Его охватила дрожь, ротъ судорожно сжался, онъ раскрылъ глаза и ужь не двинулся.
Джузеппе, приподнявшись, перекрестилъ бднаго товарища.
— Вотъ и первый, прошепталъ онъ.
Священникъ подошелъ къ графу, котораго зналъ давно, и, сложивъ руки на груди, сказалъ:
— Ахъ, графъ! что это съ вами сдлали?
— Вотъ потому-то и надо торопиться… Я хорошій дворянинъ и не могу умереть, какъ какой-нибудь нечестивецъ… но только — поскорй.
Онъ приподнялся и слъ, а священникъ возл него.
— Святой отецъ! я длалъ не много добра, и рдко; много зла, и часто; но никогда и ничего противъ чести… Я умираю съ врой христіанина и добрымъ католикомъ. Вотъ сейчасъ только я избавилъ свтъ отъ гнуснйшаго мошенника.
— Знаю… знаю, сказалъ священникъ.
— Надюсь, что это мн зачтется тамъ, на небесахъ.
Священникъ покачалъ головой нершительно; потомъ, наклонясь къ умирающему, сказалъ:
— Раскаеваетесь-ли вы въ грхахъ своихъ, сынъ мой?
— Горько раскаеваюсь.
Священникъ поднесъ распятіе къ губамъ графа, который набожно его поцловалъ; потомъ перекрестилъ большимъ пальцемъ его лобъ, уже покрывшійся липкимъ потомъ.
— Рах vobiseum!
— Amen! отвчалъ Джузеппе.
Окончивъ исповдь, графъ попросилъ врнаго Джузеппе достать ему листъ бумаги, перо и чернильницу. Черный человкъ, не сводившій съ него глазъ, досталъ все это изъ кожанаго футляра, висвшаго у него на пояс, и, положивъ бумагу на колна раненому, сказалъ боязливо:
— Не нужно однакожь писать слишкомъ долго.
— А! вы полагаете?
— Я говорю это из предосторожности. Я только что щупалъ вамъ пульсь: если вы вздумаете писать красивыя фразы, то не успете подписать.
— Очень благодаренъ!
Джузеппе, собравшій послднія силы въ эту торжественную минуту, приподнялъ графа, который взялъ перо и, призвавъ на помощь всю силу воли, довольно твердой рукой написалъ три строчки, подписалъ, свернулъ листъ вчетверо и приложилъ на горячій воскъ, накапанный на бумагу чернымъ человкомъ, большой золотой перстень съ гербомъ.
— Еще есть у меня время? спросилъ онъ, взглянувъ на чернаго человка.
— Да, немного… не столько, какъ въ первый разъ.
— Гм! смерть однако поспшаетъ!
Онъ взялъ еще листъ бумаги и тмъ же перомъ написалъ: Графиня, я умираю христіаниномъ, хоть и прожилъ хвастуномъ; простите мн все зло, которое я вамъ сдлалъ… Ввряю вамъ сына.
Онъ вздрогнулъ.
— Э! э! сказалъ онъ, вы правы: я чувствую, что смерть приходитъ!
И обратясь къ Джузеппе:
— Эти два письма отдай графин де Монтестрюкъ, жен моей, а этотъ перстень — моему сыну.
Онъ опустился на солому, закрылъ глаза, сложилъ руки; губы его слабо шевелились. Джузеппе сталъ на колна и положилъ подл графа его обнаженную шпагу. Вс молчали на двор. Священникъ читалъ отходную.
Вдругъ графъ открылъ глаза и, взглянувъ на Джузеппе, сказалъ твердымъ голосомъ:
— До свиданья!
Дрожь пробжала по всему тлу съ головы до ногъ, и онъ окоченлъ.
— Пріими, Господи, душу его! произнесъ священникъ.
— Вотъ и второй! прошепталъ итальянецъ.
Джузеппе обернулъ тло господина въ плащъ и, положивъ его на носилки, направился къ замку Монтестрюкъ.
Шествіе двигалось медленно; Джузеппе халъ за нимъ верхомъ, держа лошадь графа въ поводу. Онъ спряталъ оба письма на груди, подъ полукафтанье, а перстень въ пояс. По временамъ у него кружилась голова, но онъ не поддавался:
— Все равно, доду.
Къ концу ночи онъ увидлъ стны Монтестрюка, выступающія изъ мрака.
— Кто идетъ? крикнулъ часовой, замтивъ толпу людей, подходившихъ къ воротамъ.
— Благородный графъ де Шаржполь, сиръ де Монтестрюкъ, мой господинъ, возвращается мертвымъ въ свой замокъ.
Подъемный мостъ опустился и процессія перешла ровъ и опускную ршетку.
Если бы Джузеппе, вмсто того, чтобъ войдти черезъ ворота, взялъ по тропинк, шедшей подъ скалой, на которой возвышалась стна замка, онъ, можетъ быть, различилъ бы дв обнявшихся тни, смутно рисовавшіяся въ черной рам окна, на верху большой башни. Графиня обнимала графа де Колиньи и не могла съ нимъ разстаться.
— Итакъ, насталъ часъ проститься, говорила она, и навсегда!
— Не навсегда, Луиза; я ворочусь.
Она качала головой и слезы текли по ея лицу.
— Вы отложили отъздъ на одинъ день… вы подарили мн этотъ день, но и онъ прошелъ, какъ прочіе… теперь все кончено!
Онъ говорилъ ей о будущемъ.
— Нтъ, нтъ! вы не вернетесь… Арманьякъ такъ далеко… а въ Париж такъ хорошо!
Ее душили рыданія; сердце билось въ груди; ничто не могло успокоить ея отчаянья, ни клятвы, ни общанія.
— Я чувствую, говорила она, что никогда ужъ васъ не увижу!
Блдный свтъ, предвстникъ утра, начиналъ показываться на горизонт.
— Вотъ ужъ и день! сказала она, вздрогнувъ. И, обнявъ его въ послдній разъ, произнесла:
— Прощай!
Она прильнула губами къ его лбу и безмолвно указала на веревку, повшенную у окна. Графъ де Колиньи повисъ на ней.
— О! нтъ, нтъ! не сейчасъ! вскричала она.
Со стороны воротъ послышался шумъ, потомъ завизжали цпи подъемнаго моста въ пазахъ и раздался стукъ упавшаго помоста.
— Боже! сказала графиня, графъ де Монтестрюкъ, можетъ быть!… Ступайте! ступайте!
