— Мой другъ, не поддавайся совтамъ гнва: онъ рдко даетъ хорошіе. У тебя много прекрасныхъ качествъ, которыя могутъ повести тебя далеко; но ты ихъ портишь своей живостью, которую надо предоставить мелкот. У тебя умъ тонкій, изворотливый, ты схватываешь быстро, ршаешь тоже. Теб смло можно поручить всякое щекотливое дло, гд требуется разомъ и ловкость, и твердость; я тебя видлъ на дл. Ты знаешь, куда надо мтить и бьешь врно, только иногда ты слишкомъ горячишься. Ты честолюбивъ, другъ Цезарь, и ты разсуждалъ правильно, что рука такой наслдницы, какъ Орфиза де-Монлюсонъ, которая принесла бы теб въ приданое огромныя имнья и герцогскую корону, откроетъ теб вс поприща… Это очень умно, но не ставь же, ради Бога, вс свои шансы на одну карту… Хорошо ли будетъ, если ты получишь въ тло вершка три желза, которое уложитъ тебя въ постель мсяцевъ на пять, на шесть, а то и совсмъ отправитъ на тотъ свтъ разсуждать о непостоянств и непрочности всего въ этомъ мір? Учись прибгать къ открытой сил, чтобы отдлаться отъ врага, только тогда, когда истощились уже вс средства, какія можетъ доставить теб хитрость… Подвергай себя опасности только въ крайнемъ случа, но за то ужь и дйствуй тогда ршительно и бросайся на противника, какъ тигръ на добычу.
— А съ ненавистью какъ же быть? вдь я никого никогда такъ ненавидлъ, какъ ненавижу этого Монтестрюка, который охотися по моему слду и, въ минуту вызова, можетъ похвастаться, что я отступилъ передъ нимъ: вдь онъ вызвалъ меня, Лудеакъ, а я отступилъ!
— Э! съ этой-то самой минуты я и получилъ о теб лучшее мнніе, Цезарь! Я вовсе не забылъ о твоей ненависти, и именно для того, чтобы получше услужить ей, я и говорю-то съ тобою такъ… У меня на сердц тоже ненависть не хуже твоей… Я ничего не пропустилъ изъ всей сцены, въ которой рядомъ съ тобой и съ нимъ, и другіе тоже играли роль… Твое дло я сдлалъ и своимъ; прійдетъ когда нибудь часъ, но подожди, Шиври, подожди… и не забывай никогда, что царь итакскій, самый лукавый изъ смертныхъ, всегда побждалъ Аякса, самаго храбраго изъ нихъ!
— Ну, такъ и быть! возразилъ Цезарь, поднимая омраченное злобой чело, я забуду на время, что Александръ разрубилъ мечомъ Гордіевъ узелъ, и оставлю свою шпагу ножнахъ; но такъ же врно, какъ-то, что меня зовутъ графъ де Шиври, я убью графа де-Монтестрюка или онъ убьетъ меня.
Трудно было бы отгадать, что заставило герцогиню д'Авраншъ принять ршеніе, столь сильно оскорбившее гордаго графа де Шиври. Можетъ быть, она и сама хорошо не знала настоящей причины. Разумется, тутъ важную роль играла фантазія, которая всегда была и будетъ свойственна всмъ вообще женщинамъ. Орфиз было всего осьмнадцать лтъ, цлый дворъ окружалъ ее; но въ этомъ поступк, породившемъ соперничество двухъ пылкихъ молодыхъ людей, проскакивало желаніе показать свою власть. Самолюбію ея льстило двойное поклоненіе, столь явно высказанное; но, быть можетъ еще, вникнувъ поглубже въ сердце блестящей и гордой герцогини, можно бы было открыть въ немъ волненіе, симпатію, какое-то неопредленное чувство, въ которомъ играла роль и неожиданность, побуждавшая ее склоняться на сторону графа де Монтестрюка. Онъ съумлъ удивить ее, тогда какъ Цезарь де Шиври имлъ неосторожность показать свою увренность въ успх. Она была оскорблена этой увренностью, сама того не сознавая, и принятое ею ршеніе, ободряя одного, служило вмст съ тмъ и наказаніемъ другому.
А что можетъ выйти изъ этого — Орфиза и не думала. Ей довольно было и того, что въ послднюю, ршительную минуту развязка будетъ все-таки зависть отъ нея одной.
Пока обстоятельства должны были ршить, на которую сторону склонится окончательно предпочтеніе Орфизы, время весело проходило въ замк между играми въ мячъ и въ кольцо, между охотой и прогулками. Коклико говорилъ, что это настоящая обтованная земля; онъ видимо толстлъ и уврялъ, что пиры, празднества и кавалькады — единственныя приключенія, которыхъ позволительно искать порядочному человку.
Когда шелъ дождь, общество занималось фехтованьемъ. Была даже особая зала, гд собирались и дамы и усердно апплодировали побдителямъ.
Графъ де Шиври, слдуя совтамъ Лудеака, ожидалъ именно случая убдиться самому, насколько Гуго де Монтестрюкъ пріобрлъ искусства и силы у себя въ Арманьяк. Съ того памятнаго вечера, когда Цезарь вынужденъ былъ подчиниться желанію кузины, онъ постоянно выказывалъ своему ненавистному сопернику вжливость и любезность, даже заискивалъ въ немъ. У Гуго была душа добрая и доврчивая и онъ легко давался въ обманъ, не смотря на прежнія предостереженія опытнаго философа Агриппы, подновляемыя и теперь время отъ времени словами Коклико. Почти можно было подумать, что между обоими графами начинается дружба.
Разъ какъ-то въ дождливый день, графъ де Шиври вошелъ въ фехтовальную залу въ ту самую минуту, какъ начинался бой между самыми искусными бойцами. Онъ увидлъ герцогиню д'Авраншъ и, подойдя прямо къ Гуго, спросилъ его:
