Я мысленно перебираю места, которые до сих пор видела замороженными: сектор Честерса, склад на окраине города, два небольших подвальных паба, фитнесс–центр, деревенское семейство «полоскунов» и теперь вот маленькое собрание в церкви.
Я маячу у высоких двустворчатых ворот и рассматриваю детали, потому как точно не тороплюсь внутрь. Холод, который идет оттуда, просто жуткий, хуже, чем в предыдущих местах. Воздух обжигает горло до самых легких, хотя передо мной целых пятьдесят ярдов до двери в церковь, где ребята собрались у алтаря в ледяном варианте рождественской постановки. Там восемь мужчин, три женщины, священник, стоящая рядом с ним собака и старик, сидящий за органом. Я слышала, что на Хэллоуин выжило больше мужчин, чем женщин, и что в деревнях женщины стали товаром, мужчины с ног сбиваются, за ними бегая. Трубы органа за алтарем покрылись сосульками, с потолка свисают огромные ледяные сталактиты. Во всем помещении висит замерзший туман. Священник стоит за алтарем, лицом к остальным, его руки подняты, словно он в разгаре проповеди.
— Тут холоднее, чем в любом из предыдущих мест, следовательно, это случилось совсем недавно, учитывая температуру окружающей среды и прочие факторы, — говорю я, и, когда говорю, дыхание кристаллизуется маленькими облачками, которые зависают в воздухе. Меня трясет. — Блин, как холодно!
— Слишком холодно для тебя.
Я смотрю на него. У него почти получился вопросительный знак в конце фразы.
— Чувак, ты обо мне беспокоишься? Я неразрушимая. Когда ты узнал об этом месте?
— Фэйд нашел его сорок минут назад Он проходил мимо церкви на десять минут раньше, она не была замерзшей. Когда он возвращался, уже была.
— Так что это
Я вдыхаю и выдыхаю, быстро и глубоко, наполняю легкие, накачиваюсь адреналином.
— Пошли посмотрим.
Я мысленно собираюсь, жму на газ и стоп–кадрирую.
Есть холод, а есть кое‑что похуже. Этот мороз ножами врезается в меня и проворачивает их, захватывая хрящи и кости. Режет мышцы и сухожилия, лезвиями проходится по нервам. Но это место действительно самое «свежее», так что, если я собираюсь найти улики, их нужно искать здесь раньше, чем температура начнет подниматься и все изменится. Если изменится. Я пока слишком мало знаю.
Я, трясясь, обхожу маленькое собрание по кругу. Меня трясло от холода и в предыдущих местах, но никогда еще во время стоп–кадров. Я считаю, что дрожать здорово, потому что это способ тела стоп–кадрировать на молекулярном уровне. Твои клетки ощущают температуру, слишком низкую для тебя, и мозг заставляет тебя вибрировать, чтобы разогреть тело. Так что я сейчас дважды стоп–кадрирую, на клеточном уровне и на ногах. Тело — чудесная штука.
Вначале я смотрю на их лица.
Они замерзли с открытыми ртами, лица искажены, они кричат — то же, что с деревенской семьей. Эти ребята поняли, что происходит. Все, кроме священника, который выглядит удивленным и смотрит на остальных, а это значит, что происшедшее началось за спиной священника и двигалось
Мне становится немного легче на душе, потому что теперь дважды подтверждено, что люди успели это заметить. Значит, у меня есть шанс убраться с его дороги, когда оно двинется на меня.
— Береги свои. Наблюдения и дыхание, — говорит Риодан мне на ухо. — Собирай. Информацию и. Уходим.
Я смотрю на него, потому что говорит он странно. И сразу же понимаю, почему он запинается и останавливается. Его лицо полностью покрыто льдом. Лед ломается, когда он добавляет:
— Быстрей. Мать. Твою.
Мое лицо не заледенело. Что с ним не так? Я тянусь к нему, не думая, словно собираюсь дотронуться или типа того, и он отбивает мою руку в сторону.
— Не. Трожь. Ни. Хрена. Даже меня.
Пока он это говорит, лед трескается несколько раз и тут же затягивается.
Я смущаюсь и отскакиваю, взнуздываю мозги и фокусируюсь на деталях. Понятия не имею, почему я чуть его не потрогала. Объяснений моему поведению нет. Наверное, это заклинание, которое он повесил на меня во время приема на работу.
