В оковах льда полностью

Что происходит в этих замерзающих местах? Почему это происходит? К нам просачивается какая‑то нечеловечески морозная часть реальности Фей? Я понимаю, почему Риодан об этом подумал. Ни с одного из мест ничего не пропало. Я не вижу общего знаменателя. Никого не съели. Никому не навредили. Так почему это произошло? Каждое из мест я считаю местом преступления. Погибли люди. Преступление требует мотива. Я проношусь туда–сюда, пытаясь заметить хоть какой‑то намек на мотив, на присутствие разума за всем этим. Присматриваюсь, ищу маленькие раны, к примеру, от острых игольчатых зубов. Могли их лишить всех телесных жидкостей, которые у некоторых долбанутых Фей считаются вкусными? Мысль об этом заставляет меня вспомнить о Феях, которых я должна была прикончить. Если б я это сделала, у нас с Мак все было бы хорошо. Она бы никогда не узнала. До сих пор не понимаю, почему я этого не сделала. Я же не хотела, чтобы меня поймали.

Признаков грязной игры или какого‑либо насилия я не нахожу.

А потом вижу ее, и сердце у меня резко сжимается.

— Ах ты ж черт! — говорю я.

Я не особо реагирую, когда погибают взрослые, потому что знаю — у них была жизнь. Они жили. Воспользовались своим шансом. И, надеюсь, умерли, сражаясь. Но дети… дети для меня просто смерть. Они же еще не знают, какое сумасшедшее, прекрасное, удивительное место наш мир! Они же не успевают дожить до приключений.

У этой малышки приключений не будет. Она не станет старше, не выйдет за пределы своего «и–и, я рада, что у мамы вкусное молоко».

Одна из женщин держит на руках маленькую девочку с ореолом рыжих кудряшек, совсем как у меня. Крошечным кулачком та сжимает мамин палец и смотрит на нее замерзшим взглядом, смотрит так, словно мама самый прекрасный, самый волшебный в мире ангел. И я точно так же смотрела на маму, пока все не стало таким… ну, ладно. Таким.

И со мной происходит какая‑то дурь, которой я не понимаю. Я начинаю вести себя, как все люди, и виню за это свои гормоны, потому что пока у меня не начались месячные, я была образцом пофигизма.

У меня внутри все тает, как у какой‑то дурочки, которая покупается на рекламу открыток, и я думаю о маме и о том, что, хоть она и делала со мной вещи, которые людям могли показаться мерзкими, я понимаю, почему она держала меня в клетке. У нее было не так уж много вариантов и мало денег, и она не всегда была со мной грубой. Она делала это ради моей безопасности. Я никогда не винила ее за то, что она держала меня в клетке и в ошейнике.

Я только мечтала, чтобы она перестала меня там забывать.

Словно она не хотела обо мне помнить.

Или вообще не хотела, чтобы я у нее рождалась.

Но у нас не всегда так было. Я помню чувство, когда меня очень любили. Я помню, как все было иначе. Я только не смогла вернуть ту любовь.

И тут вдруг словно какая‑то холодная дрянь возникает в уголках моих глаз, она идет изнутри, словно я пытаюсь заплакать, что ли, но я ж ни фига не плачу, и оно замерзает, не начавшись, и у меня болит голова, и я тянусь и дотрагиваюсь до крошечного кулачка, который держится за мамин палец, и сердце у меня сжимается. А потом вдруг что‑то бешено давит на уши, что‑то внутри меня издает мягкий ломающийся звук, и я не могу дышать, мне так холодно, словно я голой оказалась в космосе.

Холод врезается в меня, режет меня, полосует, замораживает.

Холод приобретает новое значение, и, как только я понимаю, что это сложное состояние бытия, в котором я могу существовать, он оборачивается вокруг меня, и я горю. Мне жарко, так невыносимо жарко, что я начинаю срывать с себя одежду, но не могу сделать это достаточно быстро, потому что чувствую себя толстой, медленной и глупой и понимаю, что как‑то выпала обратно в медленный режим!

Это случилось, когда я к ней прикоснулась? Поэтому он говорил мне ничего не трогать? Стоит потрогать, и тебя вынесет из скоростного режима? Если так, то откуда он знает? Его тоже когда‑то вышибло, и он понял? Тогда почему его не убило?

Тут слишком холодно для медленного режима — реально как в открытом космосе.

Я пытаюсь снова стоп–кадрировать.

Падаю на колени. Слишком долго, наверное, ждала. Может, даже секунды, в которую я выпала, было много.

Боже, пол такой холодный! Больно, больно, больно! Я только что подумала «боже». Я не пользуюсь этим словом. Я что, верю? Я нашла веру здесь, на коленях, сейчас, в самом конце? Мне это кажется ересью. Не хочу умирать еретичкой. Я начинаю хихикать. Я не дрожу. Мне жарко. Мне очень жарко.

И даже сейчас я внимательно впитываю детали. Любопытство. Кошка умирает. Может и умереть. Тут вакуум. Что‑то не так, чего‑то не хватает, я не заметила этого отсутствия на скорости, а теперь не могу понять, чего именно нет. Все вокруг меня, люди и вещи, они ощущаются… какими‑то плоскими, им не хватает критически важного ингредиента, который придал бы им многомерности.

— Ри… — я не могу выговорить его имя.

Я слышу, что он кричит, но не понимаю слов, и звуки странные. Словно он говорит сквозь подушку.