В оковах льда полностью

— Жизнь не такая, какой ты ее видишь. Ты ничего не знаешь о любви.

— Я успел очень близко познакомиться со всеми превратностями судьбы во времена воин. Они были моими худшими и лучшими столетиями.

— Это не любовь.

— Я этого и не говорил. — Он расплывается в улыбке, белые зубы сверкнули в тени. — Я предпочитаю войну. Цвета искрятся, еда и напитки редкостны и тем слаще. Люди еще интереснее. Более живые.

— И более мертвые, — говорю я резко. — Мы потеряли почти половину населения мира, а ты находишь это «интересным»? Ты свинья. Варварская и жестокая свинья.

 Я отворачиваюсь. С меня хватит. Если такова его цена, то я вольна уйти. Я больше ничем ему не обязана. Он уже все взял.

Я направляюсь к двери.

— Ты должна ему рассказать, Кэтрин. Если у тебя есть надежда.

Я останавливаюсь. Он не знает. Он не может знать.

— Сказать кому, что?

— Шону. О Круусе. Ты должна ему рассказать.

Я разворачиваюсь, прижимая к горлу дрожащие руки.

— О чем, во имя Бога, ты говоришь?

Я заглядываю ему в глаза и вижу в них знание моего глубочайшего позора. Его глаза таинственно улыбаются, и в этой улыбке читается смирение. Словно он уже столько раз наблюдал за разыгрываемыми перед ним человеческими заскоками, что они уже начали… нет не причинять страдание, но, пожалуй, просто надоедать. Словно он устал наблюдать, как крысы снова и снова бьются головами об одну и ту же стену в лабиринте. Я на полную катушку раскрываю свой дар эмпата, насколько хватает сил, и все равно не могу даже почувствовать, что он находится со мной в одной комнате. Там где он стоит — ничего нет.

— Если не скажешь Шону, что Круус трахает тебя во сне — это уничтожит то, чем вы с ним являетесь быстрее, чем могла бы сделать любая работа в моем клубе. Вот это, — он указывает на Шона, подающего выпивку хорошенькой, почти голой Видимой, — всего лишь ухаб на дороге, искушение, испытание верности. Если твой Шон любит тебя, он пройдет его с честью. Круус — это испытание для твоей гребаной души.

Я не собираюсь с ним спорить. Он знает. Так или иначе, он знает. Возможно, он может читать мысли, как я читаю эмоции. Ужасная мысль.

— Почему я не могу тебя чувствовать?

— Возможно, недостаток не во мне, а в тебе.

— Нет. — В этом я уверена. — С тобой что-то не так.

Он снова расплывается в улыбке:

— Или все так.

Возможно, путь, который я избрала, будет путем труса. А может и благородным. Не могу решить. В моей голове такой кавардак. Но я предоставляю делам в Смокинг-Клубе идти своим чередом и надеваю на голову капюшон плаща. Я не стану противостоять моему Шону, потому и уезжаю. Если он захочет, то мы это обсудим. Если он не заговорит об этом первым, то и не будем. Я говорю себе, что уважаю его границы, сохраняя его достоинство. Именно здесь он пожелал находиться вместо моей постели в ближайшие ночи.

Цена спасения аббатства — часть моего сердца и львиная доля моей сущности. Именно это Риодан посчитал достойной платой.

Мой Шон будет каждую ночь сталкиваться с искушением в «Честере», а я в одиночку сталкиваться лицом к лицу с этой проблемой в аббатстве, в своей постели.

Это не тот мир, который бы я хотела когда-либо познать.

Как-то ночью, когда мы с Мак, сражаясь спина к спине, расправлялись с Невидимыми, у нее случится своего рода срыв — она начала плакать и кричать, пока нарезала их соломкой и кубиками. Сказав, что собирается одним скопом отправить их в ад, потому что они отняли у нее все, что было, все, что имело значение. А еще, что раньше знала о своей сестре все, и это все включало в себя — любовь и разделенное знание опыта, но оказалось, что у Алины был парень, о котором она никогда не упоминала и совершенно другая жизнь, о которой она ничего не знала, и не только Алина не любила ее, но все ее существование было одной сплошной наглой ложью. Ее родители оказались ей не родными, ее сестра, скорее всего — тоже, никто не был тем, кем они казались, даже она сама.

В стопке дневников Ровены, служивших хроникой ее грязному, злостному правлению, я наткнулась на дневник сестры Мак. У меня под замком заныкано более четырехсот дневников с эмблемой Грандмистрисс, украшающей темно-зеленые лайковые обложки. Она скончалась в возрасте восьмидесяти шести лет, хотя не выглядела ни днем старше шестидесяти. В подземелье под аббатством у нее был заперт Фейри, которым по кусочку она питалась десятки лет. Я убила его, прознав об этом.

Обнаружив дневник Алины, я вырывала из него страницы и тайком относила Мак, пытаясь оправдать молчание ее сестры и показать ей, что для Алины она значила все.

— Какого черта мы здесь? — сердито бурчу я. Если б мы не были здесь, я бы даже не вспомнила о Мак. Кристиан переносит меня по городу в режиме просеивания, помогая расклеивать на столбах мои Дейли. Пришлось позволить ему прикасаться к моему мизинцу. Он все время порывается меня обнять. Последний прыжок привел нас через улицу по диагонали от «Книг и Сувениров Бэрронса».

Меня сейчас вырвет.