Отнекиваться нет смысла. Итак, он знает, что я не могла говорить в течение нескольких лет с самого рождения. Многие знают эту историю. Боль и эмоции этого мира захлестнули меня при рождении. Я была несносным ребенком, ужасным младенцем. Я плакала, не переставая. И никогда не говорила. Свернувшись в клубочек, я пыталась сбежать от страданий и скорби мира. Они называли меня аутисткой[74].
— Благодарю.
— Пока не появляется Ровена и не предлагает твоей семье сделку.
— Я пришла сюда не о себе разговаривать, а о том, как могу расплатиться с тобой.
— Она вытаскивает тебя из твоей аутичной скорлупы, а взамен по достижении твоего восемнадцатилетия ты становишься с потрохами ее. С последующим переездом в аббатство. Твои родители ухватились за эту возможность. Они уже отчаялись когда-либо заглушить твой рев.
Уже тогда, Шон был в моей жизни. И пока я металась в бреду своей агонии, он подошел ко мне и спросил:
— Как бы они тогда вступили в могущественный союз с более влиятельными и грозными мафиози, если их единственная дочь при достижении брачного возраста была бы дефектной? — говорю я сухо.
Он издает смешок:
— Так вот что скрывается за этим извечным спокойствием. Женщина, способная чувствовать. Забавно, я ведь тоже думал, что никого кроме меня в этой комнате нет, пока ты не заговорила. Не один я здесь с недостатком эмоций. — Его улыбка исчезает, и он смотрит в мои глаза пристальным изучающим взглядом, настолько пронизывающим, прямым и смущающим, что я чувствую себя пришпиленным к доске насекомым, подготовленным к препарированию. — И в дальнейшем — ты мне ничего не должна.
Я моргнула:
— Но я тебе еще ничем не отплатила.
— Ты это уже сделала.
— Нет. Я ничего не дала.
— Плата стребована не с тебя.
Меня пробирает озноб, и я почти не могу вздохнуть. Этот человек опасен. Умен. Ужасающ.
— А с кого? Я — единственная, кто несет ответственность. Я — та, кто потерпела неудачу. Я — та, которая должна была обеспечить им безопасность, поэтому я и только
— Забавно, но в определении размера цены не покупатель товара или услуги ее устанавливает. Это делает продавец. В данном случае это — я. — В этот момент его лицо — жесткое и холодное.
— Так какую же цену ты определил? — Я стараюсь дышать ровно и медленно в ожидании его ответа.
Он движется в мою сторону, поворачивает меня к стеклу и направляет мое внимание ниже.
— У меня возникли некоторые затруднения с кадрами. В последнее время мои официанты просто горят на работе.
По моей спине поползли мурашки.
— В одном из клубов, в частности, трудно сохранить персонал. В Смокинг-Клубе постоянно требуется замена.
Это тот подклуб, где официанты одеты лишь в облегающие черные кожаные брюки и галстуки-бабочки и обслуживают посетителей топлесс.
— Твой Шон достаточно хорош, чтобы заполнить вакантное место на какое-то время.
Желчь поднимается к горлу.
— Моему Шону здесь не место.
— Возможно. Но признай, он неплохо смотрится в униформе.
Я смотрю в ту сторону, куда он указывает. Спина, которой я восхищалась, поднимаясь сюда по лестнице, помнила мои руки, пока он двигался во мне. Я гладила ее бесчисленными ночами, когда он погружался в сон. Я разминала ее, когда он слишком долго ставил сети. Каждая мышца, каждая плавная линия на ней перецелована мною множество раз. Это, действительно, шикарная спина.
— Как долго?
— Еще не решил.
— Не поступай так со мной.
— Почему.
— Он… — Я останавливаюсь и вздыхаю. Этот человек не поймет моих слов.
— Продолжай.
— Шон — моя родственная душа.
— Родственная душа.
Он издевается надо мной. Насмехается над Богом.
— Такие вещи — священны.
— Для кого? Твой бог может и любит родственные души, но только не человек. Такая пара уязвима, особенно, если они настолько глупы, что демонстрируют всему миру, как ослепительно сияет их счастье. А во время войны риск повышается в десятки раз. И есть всего два варианта как в таком случае им поступить: отправиться вглубь страны и скрыться так далеко от цивилизации, как это возможно, надеясь, что никто их не найдет, пока мир катится в ад. Потому что мир приложит все усилия, чтобы их разлучить.
Он заблуждается. Ему ничерта не известно о родственных душах. Но все-таки я не могу не спросить:
— А второй?
— Погрузиться по самые шеи в зловоние, разврат и коррупцию истерзанного войной существования…
— Ты предлагаешь вести себя, как обычные преступники. Ты бы предпочел, чтобы мы стали безжалостными зверями? Тебя это больше устраивает?
— Оглянись, Кэтрин. Увидь вещи такими, какие они есть. Сбрось свои шоры, подними глаза и признай, что ты плаваешь в дерьме. Если не признаешь, что все дерьмо из сточной канавы несется в твою сторону, чтобы накрыть тебя с головой, ты не сможешь от него увернуться. Тебе придется столкнуться со всеми трудностями сразу. Потому что этот мир жаждет тебя растоптать, разорвать на куски.
— Ты — манипулирующий, циничный и низкий.
— Виновен… лишь потому, что обвинен.
