«Вход разрешён исключительно родственникам пациентов. Рандомные люди могут их травмировать», – холодно поясняет незнакомка, и Джейк удивляется, почему его ещё не вышвырнули.
«Прошу, поймите, у меня там находится близкий мне человек», – умоляет он, уже подумывая над вариантом рухнуть на колени и пустить жалобные слёзы, авось прокатит.
– Так вы не являйтесь родственником?
– Нет, мисс, но он был моим лучшим другом.
Медсестра делает глубокий вдох, осторожно оглядываясь.
«Как его зовут?» – спрашивает она, уже переходя на шепот.
«Барт Уильямс», – непонимающе отзывается Джейк.
– Новенький, насколько мне известно.
Женщина явно что-то обдумывает, после чего поджимает губы: «Я так понимаю, без разговора с ним вы не уйдёте».
– Никак нет, мисс.
– В таком случае, проследуйте за мной, и если кто спросит, вы являетесь братом пациента.
К счастью, никаких проблем не последовало, когда Джейк хвостиком проследовал за медсестрой. Изредка по коридору проходили люди, облачённые в белые халаты, везущие на колясках людей. Нет, не людей, слишком отчуждённые взгляды.
Женщина остановилась у одной из палат, отперев дверь, она произнесла: «У вас есть ровно 3 минуты, ни секундой больше». «Огромное спасибо!» – благодарит незнакомку Томпсон, заходя в небольшую комнату с железной кроватью у шумо-изоляционной стены.
На плоском матрасе валялось худощавое тело – не Барт, а лишь тело Барта, одетое в светлую ночнушку, похожую на мешок для трупов. «Барт?» – неуверенно спрашивает Джейк, садясь на единственный стул напротив.
Барт смотрит на Томпсона, и взгляд у него пустой – такой же, как, и у других пациентов, отрешенный. Он напоминал музейный экспонат с глянцевыми глазами. «Что они с тобой сделали?» Но Джейк знает ответ. У всего есть цена, и свою Барт заплатил с лихвой, погрязнув в пучине постоянного страха и жажды справедливости, желания докопаться до правды любым способом, даже если это будет стоить ему жизни. «Как ты?» – в ответ молчание. Уильямс лишь изредка моргает. И если бы не это действие, то Джейк и вовсе бы решил, что перед ним лежит кукла, манекен, но никак не человек. «Мне так жаль», – шмыгает носом Томпсон, и глаза его застилает слезливая пелена, блестящая при тусклом свете комнаты. «Очень жаль», – всё такое же неизменное молчание в ответ. Следующую минуту они оба просто смотрят друг на друга, и Джейкоб видит отражение себя в полуживом Барте. Если он всё же решится на высказывание правды, то его ждёт равносильная участь, если не хуже.
«Вам пора идти»,– из проема двери просовывается голова медсестры и Томпсон, тяжело вздыхая, смахивает слезу истинного ужаса. Неожиданно он слышит невнятное мычание. Он вопросительно посмотрел на Уильямса, отчаянно пытавшегося что-то сказать, но безрезультатно. Идя обратно вдоль коридора, у самого выхода, Джейкоб всё же спросил медсестру, зачем она помогла ему, если это против правил. На что та лишь устало вздохнула:
«Я медсестра, моя работа – помогать людям, неважно, одержимым или нет. Если люди совсем перестанут заступаться друг за друга, то в каком прогнившем мире мы будем существовать?» Так они распрощались, а Джейкоб оставил это место, пообещав себе, что больше пациентов в этом сущем аду не будет.
«Я это сделаю», – подобно душевнобольному шептал он, пока высыпал себе горстку таблеток в потную ладонь. Рука судорожно дрожит подобно руке алкоголика на пике ломки. Он проглатывает все таблетки залпом. Джейк не сосчитал, сколько их было, но что больше пяти – точно. «Я затопчу всё это чертово правительство под свою подошву! Размажу по асфальту, подобно жуку!» Он не говорит, прожигает ядом каждое слово. Джейкобу, комната которого поплыла по краям восприятия зрительной картинки во все стороны, на секунду мерещится, что грязно-белые носки кед разъело от кислоты. Он смеётся, сгибается пополам, прижимая ладони к животу, свистит, спуская воздух из лёгких, как из двух воздушных шариков.
Только сейчас Джейк понимает, что те порезы на мертвенно-бледной руке Барта были равносильны саморазрушению его таблетками.
Томпсон смотрит на свои наручные часы, или ему так только кажется, а часы на самом деле стоят на книжной полке в трех метрах от него. Спустя определенное количество времени Джейкоб наконец вспоминает, что у него нет часов, ни наручных, нет часов и в комнате. Его мозги одурманены. Время перестало представлять из себя численные единицы, теперь оно походило на гель в шаре, вечно пребывающий в хаотичном движении, существующий в нескольких точках одновременно. Мир вокруг вертится, крутится, искажается в ломаных призмах выпуклых осколков. Джейк отшатывается на стену, звук удара его затылка похож на стук орешка в скорлупке, во рту у Джейкоба солено от крови прикушенного языка. Сползая по стенке, дёргаясь, как рыба, выброшенная на золотой песок, он смеётся. Смеётся, как умалишённый. «Я это сделаю…» – хрипит он.
