Месяц мы жили под одной крышей безо всяких происшествий. Тихо, в семейном кругу, отпраздновали мое восемнадцатилетие. Мне подарили новый ноутбук, который я даже не сразу открыла. Клэр проводила очень много времени с мамой. Она не брала в руки карандаш и ничего не рисовала. Просто жила. Ела, спала, читала и гуляла. Постепенно начинала общаться с друзьями и выходить на улицу. Родители настороженно относились к ее выходам в свет, но Клэр возвращалась нормальной. На маминой еде она поправлялась, отчего скоро ее тело стало вновь женственным, а лицо моложе. Мы с ней не общались. Я старалась проводить максимальное количество времени за пределами дома. У меня было хорошее оправдание: выпускной год и экзамены, к которым необходимо готовиться. Родители хотели, чтобы я подала документы в медицинский и стала врачом. Папи говорил, что лучше изучать финансы. Мами бросала на меня озабоченные взгляды и интересовалась, чего именно хочется мне. Я жалела о своей хорошей успеваемости, которая открывала много возможностей. Все, чего я хотела, – это рисовать. Но я не смела говорить об этом. Одного художника с творческими истериками и депрессией было достаточно в нашей семье. Для меня искали более стабильную и серьезную профессию. Однако я подала заявку на поступление в школу искусств, отправила им работы и с замиранием сердца проверяла электронную почту каждый божий день.
Во многом мне помог Габриэль. Он учился на факультете истории искусств в Сорбонне и вращался в творческих кругах. Знакомый его знакомого проинформировал меня обо всех деталях подачи своей кандидатуры. Кроме Габриэля, никто не знал об этом. Я прятала краски, холсты, карандаши под кроватью и у Габриэля в его маленькой квартирке. Ходила рисовать в студии, в которых проводила все свободное время, а после тщательно мылась дома у своего друга, прежде чем прийти домой. Чего именно я боялась? Почему никому не говорила? Габриэль не понимал меня. Однако я не могла заставить себя признаться семье в своем увлечении. Казалось, это разочарует их… или же заставит переживать и нервничать. Клэр было двадцать семь лет, она не могла ни обеспечить себя своими работами, ни быть счастливой. Я видела, что родители винят во многом себя за то, во что превратилась моя сестра. Мама словно каждый день искупала эту вину.
Я сидела на деревянном паркете в маленькой студии Габриэля и собирала свои работы в папку.
– Не могу поверить, что ты обклеил мою папку диснеевскими наклейками! – пыхтела я.
– Тебе очень даже подходит, – весело отзывался мой друг. – Кстати, насчет твоей репродукции Вермеера. Ну, голландской Моны Лизы[24], – уточнил он. – Я показал ее одному очень именитому искусствоведу. Может, ты о нем слышала? Огюст Форенье. Он был в восторге. Сказал, что ты смогла повторить визуальный обман Яна и что твоя жемчужная сережка тоже повисла в воздухе. Он даже попросил познакомить его с тобой.
Я строго на него посмотрела.
– Не слышала я ни о каком Огюсте, и с каких пор ты показываешь мои работы?
– Ой, вот не надо злиться. Я писал работу на тему репродукций знаменитых полотен и решил воспользоваться твоей коллекцией, чтобы показать, что и в них есть чувства.
– Я, конечно, польщена, но мне есть куда расти.
– Так познакомишься с искусствоведом? Он слушал нас на лекции. Я не искал его специально, чтобы показать твои рисунки, если что. Он просто друг нашего преподавателя.
Я пожала плечами:
– Лучше вначале поступлю в школу искусств и наберусь опыта. Потом буду знакомиться со всякими большими шишками в мире искусства.
– Беренис, ты же понимаешь, что если тебя примут в школу искусств, то дальше ты скрывать это не сможешь? – Габриэль курил сигарету за сигаретой, стоя босоногим на балконе. Его студия была нашим маленьким мирком. Убежищем от внешнего мира.
– Я съеду от них и буду врать, что хожу в университет.
В тот момент это действительно казалось мне единственно правильным решением.
– А на вручении диплома что скажешь? – снисходительно поинтересовался мой друг.
– Это будет не скоро… что-нибудь придумаю.
Габриэль закатил глаза:
– Это будет быстрее, чем ты думаешь. Мне остался последний год, и все.
– Габриэль, я знаю, что ты меня не понимаешь. Но, поверь, это сложно объяснить словами. Я не могу иначе.
Я сложила свои принадлежности в рюкзак и, стянув резинку с запястья, завязала волосы. Правой ногой случайно задела папку, которую поставила около стенки. Она с грохотом упала, и листы из нее рассыпались по полу. Габриэль затушил сигарету о железный поручень балкона и в один прыжок оказался передо мной.
– Давай помогу. – Он сел на корточки и начал поднимать мои рисунки. При виде эскиза Тео он непроизвольно нахмурился и отбросил эту работу подальше от себя.
– Не понимаю, почему ты до сих пор рисуешь его? – хмуро пробормотал он.
– А что в этом такого?
Габриэль в очередной раз закатил глаза и встал.
– Собирай сама, не могу видеть это лицо.
Я искренне удивилась:
– Это еще почему?
Он неловко пожал плечами. Было видно, что он жалеет о сказанном и не хочет развивать эту тему.
