Метрах в десяти от нашей террасы, вниз по склону, росла высоченная сосна — видимо, с незапамятных времен. Иногда мы приезжали в Испанию на зимние каникулы, и это дерево служило нам рождественской елкой. Мы с родителями проводили целый день за ее убранством: взобравшись на стремянку, обвешивали ее блестящими гирляндами и мигающими лампочками, посыпали ватным снегом и водружали на верхушку огромную звезду. Это была чудесная сосна, и день, когда мы ее украшали, всегда становился для нас чудесным праздником. Но за время нашего отсутствия она выросла еще больше, как растет все живое, и с первого же дня пребывания в нашем испанском убежище Мамочка ее невзлюбила; она неустанно проклинала это дерево, утверждала, что оно портит пейзаж, заслоняет озеро и затеняет террасу, что если когда-нибудь налетит ураган, оно рухнет на наш дом, прямо нам на голову, — словом, в любой момент может превратиться из безобидной сосны в убийцу. Мамочка говорила об этом всякий раз, как сосна попадалась ей на глаза, а поскольку она была видна из всех наших окон, то Мамочка и говорила о ней непрерывно. У Папы и у меня никаких проблем с этой сосной не было, она ничуть нас не раздражала: хочешь увидеть озеро, сделай несколько шагов в сторону — и вот тебе озеро, но для Мамочки она стала подлинным наваждением. Поскольку злосчастное дерево росло на границе между нашим участком и деревней, а стало быть, не принадлежало нам, мы с Папой отправились к мэру, чтобы испросить разрешение его срубить. Но мэр отказал, возразив, что если бы все валили деревья, которые их раздражают, на земле исчезли бы все леса. На обратном пути Папа сказал мне, что солидарен с мэром, но раз из-за этого дерева у Мамочки портится настроение, необходимо, во имя всеобщего спокойствия, как-то решить этот вопрос. Я понятия не имел, как его решить — доставить удовольствие Мамочке или уничтожить лес; очень уж сложная была дилемма.
Кроме Мусора, который регулярно проводил у нас свои сенаторские каникулы, чтобы играть со мной в «разевайку», работать над улучшением качества своей жизни, набивая желудок, и жариться на солнце, мы теперь никого к себе не приглашали. Приехав к нам в первый раз, Мусор доставил в своей машине Мамзель Негоди, но прибыл он в состоянии полного морального и физического истощения. В пути Мамзель непрерывно орала у него над ухом, хлопала крыльями, долбила клювом стекла и вдобавок загадила пометом все заднее сиденье. В довершение несчастья на границе Мусора ждали крупные неприятности: пограничники проверили его документы, осмотрели сверху донизу машину, распотрошили багаж, а когда он назвался сенатором, спутали это с терминатором и перетряхнули все еще раз. Выйдя из машины, он объявил, что не желает больше видеть Мамзель ни живьем, ни даже на фото, и будь его воля, он бы зажарил ее на вертеле и съел в одиночку, запив целой бутылкой доброго старого «Сен-Никола-де-Бургёй»[29]. Что касается самой Мамзель, она моментально улепетнула на берег озера и проторчала там до вечера, дуясь на весь свет. Ну а когда Мусор возвращался в Париж, в свой Люксембургский дворец, мы жили вчетвером и были вполне счастливы.
Время от времени Папа звонил в парижскую полицию, чтобы узнать, как идет следствие; он включал громкость, и Мамочка слушала ответ полицейского, сообщавшего, что ее пока не нашли. И мы с ней хихикали, прикрывая рты, чтобы нас не услышали на том конце провода, а Папа скорбно говорил:
— Это ужасно, это просто непостижимо, ну должна же она где-то быть! Вы уверены, что не напали хоть на какой-то след?
На это полицейский смущенно отвечал, что следствие топчется на месте, но что для них это дело чести, они не отчаиваются и продолжают поиски. И всякий раз, когда Папа вешал трубку, я восклицал:
— Ну что ж, если оно топчется на месте в Париже, то не скоро доберется до нас! Сюда и на машине, и на самолете путь долгий, а уж топчась на месте, им никогда досюда не дойти!
И это неизменно вызывало хохот у моих родителей.
Каждое утро, пока мы с Папой спали, Мамочка ходила купаться в озере вместе с Мамзель Негоди. Она прыгала в воду со скалы, отплывала от берега и лежала на спине, любуясь восходом солнца, а Мамзель плавала вокруг нее, вереща и пытаясь поймать хоть какую-нибудь рыбешку, но ей никогда ничего не попадалось. Мамзель уже давно стала светской птицей: питалась тунцовыми консервами, слушала классическую музыку, щеголяла в колье, участвовала в коктейль-пати и вследствие этого полностью утратила охотничьи навыки.
— Я обожаю глядеть в небо, слушая голоса подводных глубин; мне чудится, будто я где-то в ином мире. Нет ничего лучше, для того чтобы начать новый день! — говорила Мамочка, вернувшись домой, чтобы приготовить нам обильный завтрак, с апельсиновым соком, выжатым из плодов нашего сада, и медом, добытым в ульях соседа.
