Возвращаясь вечером вместе с ним домой, я думал о том, что он прав: у нас не было другого выхода, кроме этого — дать пинка в задницу всем этим ученым коновалам. Я не хотел огорчать сына, я должен был скрыть от него ужасную правду и сказал, что его мать скоро вернется, хотя врачи объявили как раз обратное: по их мнению, ей никогда не суждено было покинуть лечебницу, ее состояние могло только ухудшаться и ей предстояло провести всю оставшуюся жизнь в этом «мрачном невзрачном заведении», как она его называла. Я не сказал ему, что ей придется здесь же и умереть, чтобы сохранить жизнь другим людям. Шагая по улице тем прелестным весенним вечером и держа сына за руку, я уже не был «счастливым дурнем», гордившимся этим званием, — увы, первая его часть бесследно улетучилась. После знакомства с его матерью я заключил договор с судьбой: прочел все правила, принял все условия и оговорки, взял на себя ответственность за последствия и скрепил это своей подписью. С тех пор я ни разу об этом не пожалел, да и как можно было о чем-то жалеть, наблюдая проявления этой изящной маргинальности, это упрямое противостояние реальности, эти издевки над приличиями, это полное неприятие времени дня и времен года, эти дерзкие насмешки над тем, «что скажут люди». И теперь у нас с сыном не было иного выбора, как «дать пинка в задницу этим ученым коновалам», а для этого следовало включить в мой договор дополнительное соглашение. После стольких лет веселых праздников, путешествий, эксцентричных выходок и экстравагантных развлечений я не мог заставить себя объявить сыну, что все кончено, что отныне мы будем ежедневно приходить в больничную палату и слушать бред его Мамочки, что его мать — душевнобольная и нам остается только покорно ждать, когда ее разум безнадежно угаснет. Вот почему я пошел на обман — не простой, а святой, чтоб продолжать бороться с судьбой.
