У нас Лиля Брик прочно ассоциируется с именем Маяковского, занимавшего когда-то первое место на пьедестале советских поэтов. Его так и называли – великий пролетарский поэт, а в «Литературной энциклопедии» 1934 года, через четыре года после самоубийства, он еще и «великий художник», внесший большой вклад в «сокровищницу социалистической поэзии». С тех пор лик Маяковского смотрел с фасада почти каждой советской школы вместе с Пушкиным, Толстым и Горьким. Официальный пиетет к Маяковскому служил основой, которая позволяла не только власти, но и фрондерствующему общественному мнению прощать Лиле Брик многие ее грехи, ведь она его муза! Однако сегодня, когда многие кумиры развенчаны, а архивы понемногу открываются, многим Маяковский уже не кажется таким уж «великим художником» (да считать его таковым никто и не требует, что особенно важно), следовательно, и роль Лили при нем требует уже несколько иного, более свободного толкования. Конечно, лучше, если этих толкований будет много, что отчасти согласуется с принципами жизни Лили – свобода и еще раз свобода.
Итак, свой первый салон Лиля Брик создала еще до 1917 года в Петербурге, впрочем, тогда он уже назывался Петроградом – в самом начале Первой мировой войны Николай II на волне антинемецких настроений решил переименовать российскую столицу. Салонные амбиции Бриков простирались далеко за пределы банальных вечеров с чтением стихов под рояль. Ориентироваться было на что: «Башня» Вячеслава Иванова, оплот русских символистов, пожалуй, самый знаменитый литературно-художественный салон Серебряного века, разместившийся на последнем этаже дома с круглой башней (№ 35) по Таврической улице Петербурга. Салон существовал в 1905–1912 годы, собирая под свою крышу широкий круг русской творческой интеллигенции: писателей, художников, актеров и философов. Приемным днем здесь была среда – с 11 вечера и до рассвета.
Брики словно скопировали с «Башни» и форму тройственного союза, когда, кроме мужа и жены, приемлемым считается присутствие еще одного, третьего участника, с помощью которого образовывался любовный треугольник. Тройственные союзы получили определенное распространение: Брюсов – Белый – Петровская, Блок – Менделеева – Белый и т. д. Но, кажется, что именно в «Башне» он реализовался стопроцентно, достигнув всей глубины морального падения лиц, в него вовлеченных.
Богема Серебряного века, кажется, была обречена на естественное вымирание из-за своего крепкого переплетения с академическим искусством, новизну в котором напрасно пытались взрастить башенные обитатели. В связи с этим появление Лили именно в Петербурге буквально впритык к отъезду Иванова за границу и встреча ее с Маяковским пришлись очень кстати. Вслед за Маяковским, как мухи на то самое варенье, которое он ел в тот вечер, в квартиру к Лиле и Осипу налетели футуристы: странные и страшные люди в представлении обывателей. Мама Лили не скрывала, что опасается представителей этого авангардного течения. «Родители боятся футуристов, а в особенности ночью, в лесу, вдвоем с дочкой», – писала Лиля о том случае, когда Маяковский отправился гулять с Эльзой в Малаховке в 1915 году. Пришедшие с Маяковским Каменский, Бурлюк, Хлебников и другие жрецы литературы и живописи все-таки не внушали опасения – их можно было оставить даже ночевать. Любопытно, что русские футуристы пытались гордо открещиваться от агрессивной идеологии мирового футуризма и его основателя итальянского поэта Филиппо Томмазо Маринетти, провозгласившего в своем манифесте в 1909 году необходимость неизбежного разрушения прошлого, в том числе и искусства, ведь оно не способно к обновлению, потому что давно умерло. «Зверь, пугающий людей» – так называли некоторые современники футуризм, что сегодня кажется явным преувеличением.
Хотя Осип сочинял и писал, ни он, ни Лиля ни в коей мере не претендовали на лавры Маяковского. Они, скорее, его продюсировали, Лиля пишет: «Пожалуй, тогда уже в нас были признаки меценатства». Меценатство в отношении Маяковского выразилось в том, что Осип профинансировал издание его «Облака». В салон Бриков впервые пришел и Виктор Шкловский, ставший его завсегдатаем. Судьба отмерила Шкловскому девяносто с лишним лет, с Лилей они общались до конца ее жизни, однако с возрастом Виктор Борисович стал менее сдержан в ее оценках. «Была Лиля Брик. Ей 84 года. Сильно накрашена. Желтая. Нарисованные брови. Напоминает восковую куколку из музея мадам Тюссо», – рассказывал он своим соседям по дому.