„Родион, вы композитор!“ Салон Лили произвел на Щедрина неизгладимое впечатление, он попал словно на другую планету: „Мне было почти двадцать, мы росли на такой скудной эстетической диете, – а тут висят на стенах автопортреты Маяковского, картины Пиросманишвили, конструктивисты. Это был не такой салон, как, знаете, сейчас могут богатые немцы пригласить послушать какого-то скрипача… Нет-нет, тут было такое общение, личностное. И не было тут „золотой молодежи“… Шестидесятники были скорее голодранцы. Я не считал обидным, что Лиля Юрьевна давала мне деньги на такси“. Лиля опекала Робика, подкармливала его, познакомив с Тышлером, Шкловским, Арагоном и Триоле, Пабло Нерудой. Она не раз просила поиграть для них на рояле „Берштейн“: „Словом, я „слабал“ свой „Левый марш“ – и если бы Лиле Юрьевне и ее мужу, Василию Абгаровичу Катаняну, не понравилось, я бы не был принят в их салон, – и ничего бы не произошло. Я бы не встретил ни Майю, ни Андрюшу Вознесенского“.
Последний салон Брик возник на Кутузовском проспекте, куда они вместе с Катаняном переехали из Спасопесковского в 1958 году. Необходимость подниматься на пятый этаж без лифта осложняла жизнь стареющей Лиле, потому квартиру и обменяли. Совпадение это или нет, но одновременно с ними в дом заехала еще одна пара – молодой, но подающий большие надежды советский композитор Родион Щедрин и его супруга Майя Плисецкая. Плисецкая – Щедрин и Брик – Катанян дружили семьями. Да что там говорить – именно в салоне на Арбате композитор и балерина и познакомились, Лиля свела их, подтвердив подозрения московских кумушек в том, что она занимается еще и сводничеством. Не знаем, было ли так на самом деле, но если Лиля выступала еще и в качестве свахи, то это ей удалось несравнимо лучше, чем в гоголевской „Женитьбе“, учитывая долгий брак композитора и балерины. Для них она стала больше чем подругой.
В дальнейшем Катаняна и Щедрина связали творческие узы. Щедрин сочинил музыку к его пьесе „Они знали Маяковского“, а Катанян написал либретто для первой оперы композитора „Не только любовь“. Однако в 1962 году их пути неожиданно разошлись: „Элик, любименький! Любочка ходила по магазинам, говорит – есть хорошенькие всякие шубки, например скункс, нутрия… Я еще не смотрела, боюсь ходить туда, где толпятся, сильный грипп в Москве. Жду от тебя ответа, из чего и какую ты хочешь шубку… Мы перестали встречаться с Майей и Робиком. Они чудовищно распустились, забыли о „пафосе дистанции“. Кроме того, Робик оказался плохим товарищем. Вася очень огорчался, а я равнодушна – Майю мне уже несколько раз пришлось отчитывать. У обоих „головокружение от успехов“. Мне это всегда было противно. Желаю им обоим всего хорошего. Мы им больше не нужны, а они нам нужны никогда не были. Вася пересел на другую лошадь – молодой, талантливый композитор пишет оперу на „Клопа“. Первая половина уже написана. Хорошая музыка и великолепно звучит текст! Фамилия композитора Лазарев. Живет он в Кишиневе, ему 26 лет“ (из письма Лили сестре Эльзе в Париж из Москвы 17 января 1962 года).
Какое интересное письмо, сколько в нем бытовых подробностей – оказывается, в 1962 году после денежной реформы меховые шубы в Москве были дешевле, чем в Париже. Значит, не все было так плохо! Кроме того, „другая лошадь“ – как глубоко выражена суть отношения Лили к молодым питомцам. Новой лошадкой оказался молодой композитор Эдуард Лазарев, конечно, не такой талантливый, как Щедрин, всего лишь соавтор гимна Молдавской ССР, но все же. Не нашлось бы Лазарева, пригодился и Микаэл Таривердиев, также пригретый салоном Лили.
А вот и „виноватая“ Майя Плисецкая: „У Бриков всегда было захватывающе интересно. К концу пятидесятых, думаю, это был единственный салон в Москве…“ Лиля похвасталась перед Плисецкой старыми фотографиями, где она была в лебединой пачке на пуантах. Плисецкая заметила:
– Левая пятка не так повернута.
– Я хотела вас удивить, а вы про пятку, – с укором ответила Лиля.