Один из докторов, который внушал будущим родителям уверенность в успешности родов, был Борис Рубинштейн, племянник которого, поэт и арбатский житель Лев Рубинштейн, вспоминает: «В те годы, сразу после войны и в начале 1950-х, мой дядя, знаменитый и прославленный гинеколог Борис Львович Рубинштейн, работал в роддоме Грауэрмана главврачом. А жил он рядом с нами, в этом доме, одном из самых старых московских кооперативов, сколько я себя помню и до самой его смерти. Я знаю, что дядя был страшно знаменитым, а я у него часто бывал и страшно его любил. По своей профессии он окучивал всех родственников, а родственников у него было много. Еще он славился тем, что умел с 80-процентной вероятностью определить пол ребенка, прикладывая ухо к животу, ведь УЗИ и всех этих дел тогда еще не было. И когда мы с ним здесь гуляли и ходили на бульвар, тетки с колясками его узнавали и говорили: „Борис Львович, это ваш!“ По-моему, роддому принадлежали эти два здания, соединенные друг с другом, – это очень знаменитый и старый роддом. В нем родился не только я, но и очень много моих знакомых и разных знаменитостей. Наверное, когда-нибудь это здание основательно закроют досками. Родились мы все здесь по прописке – тогда весь центр жил в коммуналках, и поэтому более-менее все были соседями. Конечно, окраины в Москве тоже были, но подавляющее число москвичей жило здесь – если не у Патриарших, то у Чистых прудов. Роддом, надо сказать, здесь был долго, чуть ли не до конца 1980-х годов. Я помню, что, когда шел в одной из первых больших демократических демонстраций по Новому Арбату, году в 1989-м, из окон этих домов высовывались любопытные женщины, которые либо уже родили, либо готовились к родам, и кто-то из огромной толпы демонстрантов кричал: „Бабоньки, не рожайте коммунистов!“»
Критик Сергей Чупринин очень точно выразился: «Старея, все отчетливее ощущаю свое отличие от тех, кто родился у Грауэрмана, а читать учился по Пастернаку». Когда сегодня кто-то начинает рассказывать свою биографию – не важно, будь это артист, писатель или даже человек, от творчества далекий, – если жизнь его началась в этом роддоме, непременно можно услышать: «Я появился на свет у Грауэрмана!» Это как пароль, особенно для уроженцев Арбата, не зря же есть такой неологизм – «арбатство». Оно в крови, так же как память о месте своего рождения. Так думал и Булат Окуджава, которого можно назвать летописцем Арбата.
Вполне закономерно, учитывая сонм громких фамилий и имен, что появилось, в конце концов, такое словосочетание, как «дети Грауэрмана». Это тем более остроумно, если знать, что сам Грауэрман в глаза не видел младенцев, появившихся на свет в этом роддоме, потому что ушел из жизни более ста лет назад. Однако в историю отечественной медицины имя Григория Львовича Грауэрмана (1861–1921) вписано прочно как видного ученого, акушера-гинеколога, общественного деятеля и организатора родовспоможения в России.
Самый известный врач-акушер столицы окончил два университета: в Петербурге (естественный факультет в 1885 году) и Москве (медицинский факультет в 1889 году). Получив высшее медицинское образование, Григорий Львович поступил на работу ординатором гинекологического и хирургического отделений Московской Старо-Екатерининской больницы у Крестовской заставы (ныне в ее здании размещается Московский областной научно-исследовательский клинический институт имени М.Ф. Владимирского). Эта старейшая московская больница открылась в 1776 году по указу императрицы Екатерины Великой. Сначала она была просто Екатерининской, а Старой ее стали называть с 1835 года после того, как на Страстном бульваре у Петровских ворот появилась Ново-Екатерининская больница.
В 1890 году в Старо-Екатерининской больнице открылся родильный приют на 7 коек, где трудился и Грауэрман. Именно здесь в 1896 году акушерами больницы впервые в Москве одной из рожениц было сделано кесарево сечение: родильный приют был передовым. Однако в общем и целом дело с родовспоможением еще не было поставлено в Москве на должном уровне, хотя и это выглядело большим шагом вперед. Еще в середине 1860-х годов смертность достигала 33 человека на 1000 жителей – цифра убийственная для большого города. Особенно высокими были показатели детской смертности, что во многом было вызвано дефицитом больничных коек и родильных домов в Москве (в 1861 году более 95 % родов в Москве происходили на дому). Этот дефицит, в свою очередь, осложнялся неуклонным ростом работоспособного населения, требуя совершенно иного подхода к организации городского здравоохранения.