Сервированные столы и столики в большом ресторанном зале с яркой хрустальной люстрой под высоким потолком были почти все уже заняты. Среди празднично одетых людей, произносивших тосты и в честь которых произносились тосты, были и такие, которые имели прямое отношение к спасению евреев. С них, рисковавших собственной жизнью, но спасших от верной смерти немало казатинских евреев, мне следует, наказал Хаскл, приступить к описанию Казатина.
— Поговорите в оркестре с пекарем Борисом или с самим капельмейстером Соломоном. Целых три года прятал его у себя русский рабочий из депо.
Пойди поговори с Соломоном, когда тот весь ушел в игру. Его руки бегают по клавишам — глазами их не уловить. А когда он входит в экстаз, пальцы его перебегают на крышку пианино и так начинают выстукивать мотив, что тебя поднимает с места.
— Вы хотите что-нибудь заказать у нас? — спросил Соломон и смерил меня своими чуть выпученными глазами.
— А что у вас можно заказать? — спросил я.
— Симха, ты слышишь?! — крикнул он барабанщику. — Послушай только, о чем человек спрашивает.
Симха-барабанщик, который, даже не играя, подпрыгивает на стуле, растерянно оглядывается, словно он сбился неожиданно с ритма.
— Что ты скажешь, Симха?! Разве есть такая вещь, которую мы с тобой не играли? — И чтобы доказать мне это, Соломон начинает наигрывать и напевать песни, от которых в памяти у меня сохранились только первые строчки. А вот он, Соломон, за прошедшие тридцать-сорок лет не забыл ни одного слова из таких песен, как «Бублики», «Джанкой», «Кирпичики», «Когда луна была выходная»…
— А это вы помните? «Утро красит нежным светом…»
Он уже не отпускает меня, напевает одну песенку за другой. Не знаю, как долго продолжалось бы так, если бы не подошел Йонтл и не заказал бы фрейлехс, танец, давно уже вышедший за пределы еврейских свадеб и вечеринок.
— Посмотрите только, как разошелся Яшка Горн! — Передо мной стоит во всем своем блеске Зиша-Адмиралтейство и указывает на невысокого молодого человека, который ведет за собой хоровод танцующих. — Вы должны были бы посмотреть на Яшу, когда он проезжает мимо наших местечек. Он однажды взял меня к себе на локомотив. Никогда этого не забуду. Когда мы подъехали к одному из местечек, сметенному с лица земли оккупантами, Яшка включил сирену. Это был салют, и от этого салюта камни могли заплакать. До конца своей жизни не забуду я этого гудка! Если вы будете писать про наш Казатин, напишите и об этом. Я мог бы вам многое рассказать, но, конечно, не сейчас. Я расскажу вам такое… Где же мы с вами встретимся?
— Как где? В Пушкинском садике. — И Йонтл, который неожиданно появился возле нас, взял меня и Зишу за руки и повел к хороводу, кружившемуся в празднично освещенном зале.
…Знакомиться с местечком, в котором я никогда еще не был, лучше всего в субботу или в воскресенье, а если в будничный день, то только в конце его. Так мне когда-то давно советовали, не помню уже кто, то ли погребищенский мельник Шая, то ли деражнинский переплетчик Зевин. Но не всегда у тебя есть выбор, у поездов и автобусов свои расписания. И все-таки я стараюсь приехать в новое местечко под вечер.
В Казатин я приехал в воскресенье, как мне и советовали. И надо же так случиться, что на пешеходном мосту через железную дорогу я встречу таких, как Йонтл и Хаскл, и они сделают так, что дорога с вокзала в город, которая отнимает обычно не больше чем полчаса, займет у меня несколько часов и я попаду в Казатин поздно ночью. Даже в деревянной одноэтажной гостинице, куда Йонтл и Хаскл привели меня, ни одно окно уже не светилось.
Походить как следует утром по выспавшимся улочкам и улицам Казатина, дабы вспомнить, что советовали мне погребищенский Шая Ходорковский и деражнинский Зевин, мне не пришлось. И вообще я уже в подобных советах не очень нуждаюсь. За последнее время я побывал в стольких местечках, что сам могу давать советы. Но если бы Йонтл и Хаскл не подготовили меня к тому, что мне предстоит здесь увидеть и услышать, я, наверное, решил бы, что, кроме крылечек и полузастекленных дверей, кроме ставней, привязанных к стенам, здесь ничего не осталось от того, что некогда называлось еврейским местечком. Я с утра брожу по большому, заросшему Казатину и почти не встречаю людей на улицах. А встретится кто-нибудь, так времени у него хватает только на то, чтобы поздороваться. Спрашивать, куда человек спешит, даже если он уже дедушка, мне не надо. Знаю: сейчас в местечке давно уже нет людей, слоняющихся без дела по улице в разгар рабочего дня. Не только потому, что не хватает времени, — это просто сейчас неприлично.
