— Я же вам ясно сказал, сегодня вы не поедете. — Он спокойно, размеренно шагал с заложенными за спину руками по большому мягкому ковру. — Разве каждый понедельник и четверг забредают к нам еврейские писатели? Подумайте только, в Канинском и Зеленоборском леспромхозах он был, а в Печору не заглянул. Так что мы договорились — вы едете завтра. Сейчас мы узнаем, кто завтра ведет московский поезд. Мне кажется, что Авремл. Я ему сейчас позвоню. — Он снял телефонную трубку, добрые глаза его купались в светлых лучах. — Мусенька, это ты? Я не разбудил тебя, дитя мое? Кто звонит? И ты спрашиваешь? Ай-яй-яй, ты уже не узнаешь. Это я, Лейба, Лев Борисович Вайнштейн. Ничего, дитя мое, ты еще выспишься. А Абрам Борисович тоже спит? A-а, значит, я перепутал, он в Кожве. Когда он должен, ты говоришь, вернуться? Знает ли хоть твой Авремл, что я довольно долго был начальником станции Кожва? Теперь послушай, Мусенька, что я тебе скажу. Одевайся и скорей приходи сюда. Ничего не случилось. У меня сидит писатель, пишущий еврейские книги. И захвати с собой фотографию Абрама. А фаршированная рыба после именин у тебя не осталась? Только струдель? Так захвати струдель и скорей приходи, говорю это вполне серьезно. Сколько времени? Еще рано, только половина первого…
Когда Вайнштейн положил трубку, на столе уже стояли яркий фарфоровый чайник, стаканы в подстаканниках, тарелка с бутербродами.
— Угощайтесь, пожалуйста, и простите за скромный ужин. Дома я принял бы вас иначе. Но вы еще у меня побываете. Так когда, говорите вы, были в наших местах? Этим летом? А я был в последний раз в Виннице три года назад.
В кабинет вошла кассирша, темноволосая девушка в высоких валеночках, и о чем-то спросила. Когда она собралась уже уходить, Вайнштейн, кивнув на меня, сказал ей:
— Этому товарищу сегодня билета не продавайте… — А когда она вышла, он обратился ко мне: — Я начал вам рассказывать о печорских евреях. Что вам сказать? Есть на кого посмотреть и с кем, как говорится, за столом посидеть. Печора такой город, куда не всякий решится поехать, чтобы остаться там жить. Одно дело быть трактористом или бульдозеристом, скажем, в Виннице, другое дело — отработать морозный день у нас на севере. Сплавлять лес по Днепру и Бугу не то, что сплавлять лес по Печоре. Вы видели, какие деревья растут в нашей тайге? Великаны! Таковы и наши люди! Сорокаградусный мороз, да еще с ветерком, для них ничего не значит! А то, что машинисты, бульдозеристы, рабочие на судоверфи работают всегда на воздухе? Среди нашего брата еврея вы торгового работника здесь не найдете… А вот и наша Мусенька. Заходи, дочка, заходи!
Высокий крепыш Лев Борисович, стоявший возле карты, занимавшей полстены, пустился, как молодой человек, навстречу вошедшей женщине, взял ее под руку и подвел ко мне:
— Это наша Мусенька, печорская наша красавица.
— Ай, Лев Борисович…
Она стыдливо опустила большие черные глаза и спрятала руки в муфту, что висела у нее, как у девочки, на шнурке. Это придало ей ту особую прелесть, о которой даже трудно сказать, в чем она заключается. В вошедшей все было мило: и голос, и то, как она подала руку, здороваясь, и как поднимала и опускала глаза, и румянец на щеках, исчезавший и вновь разгоравшийся.
Лев Борисович Вайнштейн любовался Мусенькой, как отец любуется дочерью.
— Смотрю на тебя, Мусенька, и думаю про себя: как можно на целых четверо суток уехать от такой жены?
— Лев Борисович! — И пламя на щеках разгорается еще ярче.
— О Льве Борисовиче, Мусенька, мы уже наговорились вот досюда. — Вайнштейн при этом приподнял с головы фуражку, очевидно показывая ей, сколько о нем говорили. — Теперь слово предоставляется тебе. Манто можешь снять. Мы тебя так скоро не отпустим.
В синем вязаном платье Муся выглядит еще стройнее и моложе, больше чем двадцать три, двадцать четыре года дать ей нельзя.
— Ну, Мусенька, начинай, семафор открыт.
— А что мне рассказать?
— Я тебя должен учить? Ты, кажется, сама учительница. Прежде всего положи на стол фотографию Абраши.
— У меня с собой ее нет.
Вайнштейн всплеснул руками:
— Я же просил тебя. Вижу, что мне придется нарисовать портрет твоего мужа. Не бойся, я умолчу, что он почти совсем седой и, если я не ошибаюсь, ему должно быть тридцать два, тридцать три. Угадал?
— У них это семейное, — говорит Мусенька. — Они с молодых лет седеют.
— Смотри, а я думал, что у него это от наших печорских метелей… Ну, рассказывай дальше…
— Я все уже рассказала.
— Мусенька, что с тобой сегодня делается? Ты думаешь, что из нескольких слов, что ты рассказала, получится книга? Расскажи так, чтоб можно было написать. О самом Абраше можно написать целую книгу. Он не только старший машинист высшего разряда, он член парткома, руководитель спортивной секции и заядлый футболист. Я, кажется, не должен подсказывать тебе, Мусенька.
