Музыканты еще доигрывали туш, когда возле меня как из-под земли вырос человек с маленькими черными усиками и стыдливо опущенными глазами, руки он глубоко засунул в косые карманы короткой нейлоновой куртки. Как только музыканты перестали играть, молодой человек, стоявший возле меня, как часовой, вынул из кармана правую руку, и тихие, стыдливо опущенные глаза как бы подгоняли меня скорее заплатить за туш. По тому, как он подмигнул мне и стыдливо спрятал глаза, незаметно сунув в карман полученную бумажку, я понял, что он остался доволен купюрой, полученной за туш, которым музыканты потчевали меня как свата со стороны бессарабского жениха. Пальцы молодого человека, очевидно, обладали зрением: они в темноте разбирались в купюрах, распиравших его карман.
С веселым криком: «Дядя Нисон! Идет Белла Израилевна!» — вбежала в шатер девочка с коротенькими косичками, которую, видимо, поставили на углу в переулке, чтобы она заблаговременно сообщала, кто идет на свадьбу, дабы музыканты встречали гостя тушем. Сообщив о тете Белле, девочка тут же вернулась на улицу.
По всем приметам дядя Нисон, средних лет мужчина, который встал из-за стола и приказал капелле сыграть военный марш, был, как видно, здесь главным распорядителем, и к нему, вероятно, я и должен был обратиться с просьбой предоставить мне слово для того, чтобы объяснить, что я не тот, за кого меня принимают. Но как подойти к дяде Нисону, если человек в нейлоновой куртке загородил мне дорогу? Впрочем, не так мне, как вошедшей Белле Израилевне, грудь которой украшали ордена и медали.
Человек с усиками, у которого я стоял на дороге, вежливо вытолкнул меня из узкого прохода на небольшое свободное пространство возле музыкантов, встретивших Беллу Израилевну таким оглушительным маршем, что устоять на месте было невозможно. Во всяком случае, сами музыканты вскочили и стали маршировать на месте.
— Что вы так смотрите на нас? Может, хотите предложить нам приличную работенку? — спросил, нагнувшись ко мне, барабанщик Сендер. — Но должен вас предупредить, что у нас на два месяца вперед законтрактованы все субботы и воскресенья.
Сендер не ошибся. Они действительно привлекли мое внимание. И как же не смотреть на них, если днем, у загса, они были одеты по-разному, кто во что горазд, теперь они все в черных костюмах, жестко накрахмаленных белых рубашках и с черными бабочками, совсем как музыканты симфонического оркестра. Вместо того чтобы сказать это Сендеру, я спросил у него, точно действительно собирался их нанимать:
— А если, скажем, в будний день?
— Можно, — ухватился за мое предложение Сендер. — Почему бы и нет? Вам придется только съездить в Шаргород и переговорить там с директором школы, чтобы он отпустил физкультурника, если хотите иметь аккордеон. А если вы хотите еще иметь в оркестре и скрипку, вам придется съездить в Жмеринку и нажать на директора меховой фабрики, но имейте в виду, это крепкий орешек. Ну а с заведующим сапожной мастерской, где я работаю, я как-нибудь сам договорюсь.
— А с кем я должен буду поговорить о молодом человеке, собирающем деньги?
— О нем вам беспокоиться нечего. Это мой зять. Он работает проводником, один день в дороге, два дня дома.
— Он у вас только собирает деньги? Винницкий оркестр, как мне известно, возит с собой конферансье, Абрама Пекера из Казатина. Вы слышали, наверно, о нем? Он был партизаном.
— Абрам Пекер? Какой он конферансье? Обычный бадхен. А вот мой зять флейтист что надо. Вот лежит его флейта. Я думаю, вы не обиделись, что мы вас приветствовали без флейты? Михка, иди сюда! Можешь снять спецовку и взяться за работу. Раз девочка с косичками села за стол, значит, больше туш играть не придется. Копл, — обратился он к скрипачу, — что мы будем сейчас играть? «Тумбу» или «Биробиджанскую веселую»? Что вы скажете о человеке с бородкой, который, не сглазить бы, так разговорился, что не может остановиться? Целый час проповедует.
— Тебе не мешало бы, Сендер, послушать, что он говорит, — сказал шаргородский физкультурник, очевидно дирижер капеллы.
— Что? Опять гетто и снова гетто? Сколько можно об этом рассказывать? И кому он рассказывает, мне? Я пробыл в жмеринском гетто не меньше, чем он в крыжопольском.
— Совсем не о гетто, а о местном заводе он говорит.
Человека с остроконечной бородкой — он стоял с рюмкой в руке — музыканты уже дважды перебили, один раз тушем в честь «свата со стороны жениха» и второй раз военным маршем в честь женщины с орденами и медалями. Но оратору это, видно, не мешало, наоборот, в перерывах он, вероятно, обдумывал продолжение своей речи.
