— Боже, ты так кричала, — шепотом говорит он, стирая со своего бледного лба выступившую испарину, — я… лучше останусь здесь, если ты не против, можно?
— Конечно, Эрик, — откликается она, и её голос предательски ломается на звуках его имени, внезапно обретшем новый смысл.
Неловко улыбнувшись, он шатко поднимается на ноги и тихонько отступает к стоящему у угасающего камина креслу. Опустившись в него, Эрик стягивает со спинки высохшую, наконец, мантию и набрасывает её на себя, сонно зевая.
— Спокойной ночи, Кристина, — мягко говорит он и прикрывает глаза, кутаясь, насколько это возможно, в плотную ткань.
— И тебе, Эрик, — выдыхает она и подкладывает ладонь под полыхающую от жара щеку, вглядываясь сквозь темноту комнаты в его черты в свете слабого пламени камелька.
Ещё несколько мгновений назад она буквально физически ощущала обжигающие поцелуи этих тонких губ, будоражащие прикосновения его влажного языка, чувствовала сводящие с ума ласки этих умелых утонченных рук музыканта.
Ещё несколько мгновений назад единственным, чего могла желать Кристина, было продолжение этой сладкой пытки для их сплетенных друг с другом обнаженных тел, для их бьющихся в один такт сердец, для слившихся воедино душ.
Ещё несколько мгновений назад она была готова поклясться, что поняла то самое чувство. То самое чувство, что поднимается внутри неё волной и захлестывает с головой, когда его золотистые глаза внимательно смотря в её.
Прикусив губу, Кристина отводит внимательный взгляд от его исполосованного шрамами лица и смотрит в потолок, задумываясь о том, как оказывается легко распутать смешавшиеся во едино чувства, как оказывается легко понять то, что таилось в её душе эти долгие-долгие годы.
Она принимала это чувство за что угодно, старательно прячась от такой поразительной правды. Она принимала это за привязанность — Ангел Музыки и его дитя, его юная ученица из балетной труппы. Она принимала это за страх — хладнокровный убийца и отчаянно желаемая им жертва. Она принимала это за жалость — пострадавший покровитель и его преданная подопечная.
Она слепо прислушивалась к лживому разуму в то время, как сердце кричало о единственно существующей истине, о единственно существующем объяснении трепету и волнению, испытываемыми перед Призраком Кристиной.
Ей становится вдруг невероятно больно за него. За него и за то, через что она заставила его пройти собственноручно и так жестоко.
Он всегда видел гораздо больше…
Он видел это в отражении её светлых глаз. Он всегда чувствовал гораздо глубже, чем Кристина. Чувствовал, что в ней сокрыто нечто большее, чем просто жалость. Чувствовал, иначе ни за что бы не рискнул тогда накрыть её губы робким поцелуем, источающим такую явную, отчаянную надежду.
Надежду, что она поймет…
— Не можешь уснуть? — раздается тихий голос Эрика в ночной тишине комнаты, и Кристина оборачивается тотчас на него.
— Похоже, — сипло отвечает Кристина, печально улыбнувшись ему, и осторожно поднимается с подушки, чтобы затем по-турецки усесться на диване.
— Я тоже, — глухо усмехается он и поднимается с кресла, чуть потягиваясь, — хочешь что-нибудь? Могу сделать травяной чай. Если у тебя и правда лихорадка, то будет кстати.
— Не откажусь, — шепотом отвечает девушка, неторопливо кутаясь в одеяло, не переставая улыбаться этой заботе Эрика, который ещё вчера не желал с ней даже говорить.
И Кристине даже не хочется переубеждать его. Не хочется говорить о том, что она вовсе не больна. У неё есть лишь желание, что бы эта теплота, внезапно возникшая между ними, больше не исчезала, а продолжала согревать их замерзшие от вечной неопределенности сердца и души.
Пока Призрак разливает по чашкам кипяток, Кристина невольно любуется его поджарой и высокой фигурой, так ровно стоящей у аккуратной буржуйки. Ей хочется, точь-в-точь как во сне, коснуться пальцами его острых позвонков, виднеющихся даже сквозь плотную ткань накрахмаленной рубашки, мягко провести по ним ладонью и отрешенно прильнуть к его костлявой груди, чтобы забыть весь тот мрак, что сгущался над ними столько лет подряд, чтобы помочь ему залечить все те раны, что она сама бездумно и эгоистично оставила в глубине его нежной души.
Когда он отступает от небольшого кухонного уголка, чтобы осторожно протянуть ей поднос с горячим чаем и плиткой шоколада, девушка благодарно улыбается ему, будто невзначай соприкасаясь своими пальчиками с его прохладным запястьем.
— Останься со мной, — ласково просит она, опуская на колени поднос, чтобы затем бережно взять мужчину за тонкую руку.
— Конечно, — соглашается он и опускается рядом с ней на диван, — ты как… получше?
— Как иначе с таким покровителем? — с улыбкой спрашивает Кристина и аккуратно отламывает кусочек от плитки шоколада, чтобы затем поднести его к губам Эрика, тихо добавляя, — Позволь и мне немного поухаживать за тобой сегодня.
Позволь мне почувствовать больше, чем ты мне сейчас позволишь.
Позволь мне почувствовать тебя до конца.
Позволь мне ощутить то самое чувство наяву.
Позволь мне любить тебя, Эрик…
Позволь мне любить тебя.
Позволь.
