– У сильного всегда бессильный виноват. Ты, вообще, в своем уме? Я тебя сюда силой не тащила. У Тамары Григорьевны была одна навязчивая идея: любыми путями и способами уничтожить Марину. Отомстить, таким образом, ее матери. А у тебя наоборот – спасать ее, оберегать. Так теперь ты называешь свою любовь? Если ты так дорожил своей семьей, какого черта, ты тогда таскаешься сюда столько времени? Ты полгода ходишь ко мне, как на работу. Изображаешь из себя влюбленного, а на самом деле приходишь с одной единственной целью. Это ни я виновата в том, что ты не получаешь от Марины того, что даю тебе я. А вместо благодарности за доставленные тебе удовольствия, еще пытаешься меня же и обвинить. Хочу тебя разочаровать: мне секс с тобой уже давно не доставляет большой радости. Я сама планировала оформить развод с тобой, но чуть позже, когда Родиону исполнится восемнадцать. Эта нелепая история с твоей матерью, твоя поспешность с женитьбой, и все сложилось для меня удачно. Хватит терпеть тебя ради удобств, я могу себе позволить сейчас гораздо большее, чем десять лет назад. Ты со своей мамашей оба ненормальные со своими навязчивыми идеями. Вам лечиться надо было на пару в закрытой клинике, – со злостью сказала Милена, бросая в него бокалом из стекла, в котором так недавно было вино и который, ударившись о стену, разбился. – Убирайся и не появляйся больше на мои глаза. Придурок, психопат.
– Что? Кто психопат? – спросил Илья, переворачивая стул и направляясь к Милене. – Сейчас ты узнаешь, кто такой психопат, – говорил он, кидая в нее все, что попадалось под руки, не обращая внимания на ее слова.
– Прекрати, это образное выражение, – говорила Милена и встретила взгляд Ильи, который ей не понравился. Он как будто смотрел сквозь нее, глаза были «бешенные». Она закричала. Звонок, раздавшийся в прихожей, только подстегнул его. Он крушил все на своем пути, пытаясь дотянуться руками до Милены, а когда ему это удалось, повалил ее на пол.– Помогите! – кричала Милена.
– Я задушу тебя, змея. Ты больше не отравишь ни чью жизнь, а я не буду себя чувствовать кроликом перед удавом, – говорил он, садясь на нее. – В нашей семье было две гадюки, которые своим ядом отравляли мне жизнь. Одна нанесла смертельный укус, но захлебнулась своим ядом, вторую, согласно своей миссии, придушу сам без всякого сожаления, – глядя ей в глаза, шептал он, сжимая ее горло руками.
