– Я догадывалась об этом и специально ехала мимо ее дома, в офис, когда увидела машину Ильи. Позвонила ему по телефону. Разговор длился пару минут, но спрашивала только я, и говорила без истерики. Потом отключилась и поехала дальше. Прошло часа два, не больше, – сказала Марина, каким-то чужим голосом, уверенная в том, что стражи порядка вычислят, кто звонил Илье последним. – У меня все. Мне добавить нечего. – Она смотрела на постаревшую, лет на десять, мать Родиона. Та сидела, уставившись в одну точку, без косметики, с волосами собранными в пучок и чужим лицом. Истерики не было, она даже не плакала.
– Не надо на меня так смотреть, – сказала она чуть слышно. – Я перед вами виновата, простите, – обратилась она к Марине. – Не бросайте, пожалуйста, Родиона, если меня ожидает тюрьма. У меня не было выбора, я хотела выжить.
– Отпустите Милену Викторовну под подписку о невыезде, Вы же видите в каком она состоянии, – сказал Невский. – Куда она в таком виде сбежит? Пусть занимается своим сыном. Я могу забрать тело сына?
– В коридоре сидит отец задержанной, он знает, что нужно делать.
Марина больше не проронила ни слова, ни в кабинете следователя, ни в коридоре, пока Борис Романович разговаривал с отцом Милены. Увидав Милену со следами насилия, она была так ошеломлена, что ни о чем не могла больше думать, как только быстрее попасть домой и увидеть Родиона. Она, то видела перед собой лицо улыбающегося Ильи, то представляла выражение его лица, когда он душил, в приступе ярости, Милену и не могла представить. Как не могла представить и то, какого сейчас Родиону. Дважды, она умудрилась проехать, под мигающий зеленый свет светофора, чудом избежав аварии.
– Ты хочешь и мать оставить вдовой? Успокойся. Если надо, давай остановимся.
– Простите. Я в порядке. Что будет с Родионом?
– Он сам решит с кем ему оставаться. Ему восемнадцатый год пошел. Ты меня простишь, Марина?
– Мы с Вами единственные, кто знает, знал, о болезни Ильи? – спросила Марина.
– Да, – ответил Невский, снимая очки и вытирая глаза.
– Пусть для всех это останется тайной. Мальчишки легче переживут потерю загулявшего отца, чем душевнобольного. Не казните себя в том, что рассказали мне о нем. Будь он болен или здоров, я не простила бы ему второго предательства. У меня на душе сейчас, как в доме после пожара: пустота и чернота. Счастье началось с трагедии и закончилось трагедией. А этот путь, длиною в двенадцать лет, уперся в тупик. Простите. Вам сейчас не до моих страданий. Я могу Вам чем-то помочь? – говорила Марина, еле сдерживая слезы.
– Можешь. Оставайся с мальчишками жить в доме со мной и своей мамой, хотя бы ненадолго. Я с тобой согласен, что не нужно никому знать о его болезни. Чести это ему не добавит.
Варвара встретила их с тревожным заплаканным лицом.
– Мальчики наверху. Родион молчит и плачет, с ним Ольга Сергеевна. Сказал, что мать убила отца. Это правда?
– Правда, Варя. Милена в полиции, Илья в морге. Я пойду к ребятам, а Вы Борис Романович идите к себе, я пришлю маму. – Мам, спустись к мужу, я здесь справлюсь сама, – сказала она матери и присела рядом с Родионом. – Тебе дать время переварить все самому или хочешь поговорить? – спросила она, беря его за руку. – Мне уйти или остаться?
– Останьтесь. Марина, Вы видели в кино гладиаторские бои или фильмы ужасов, когда вид крови вызывает страх? – спросил он, поднимаясь с кровати, на которой лежал навзничь и присаживаясь рядом. – Я все это сегодня видел. Перевернутая мебель, беспорядок, битая посуда, и кровь на полу, на стене. Как она могла? – сквозь слезы говорил юноша. – Они столько лет прожили вместе. Откуда столько ненависти? Я не понимал некоторых поступков отца, но я любил его, как родного. Мы с ним всегда находили общий язык, дружили. Что произошло с ними? Ладно, бабка была сумасшедшей, но они, же нормальные были. Почему?
