— Это врач мне прописал. Со мной все в порядке, — он не сводил с неё глаз. Итак рассказал ей больше, чем она должна была знать, хотя сам не знал о ней почти ничего. Кроме того что назначение о её переводе было прямиком из столицы, откуда прибыла и она сама. Раскрыла одно громкое запутанное дело, о столичном маньяке — выродке. Прославилась. И там видимо решили, что только ей под силу распутать серию исчезновений в этом богом забытом захолустье. А ещё её звали Лилия. Только здесь её так никто не называл, включая его самого. Но ни про личную жизнь, ни про неё саму он не знал ничего. Не знал потому, что никогда не спрашивал. Он не любил подобных вопросов о себе, предпочитал не задавать их и остальным. Есть ли у неё семья? Муж? Ребёнок, или может даже дети? Что в этом деле прибавило бы ей некого стимула. Возможно это стоит выяснить. Но только не сейчас. Сейчас он расположен на личный разговор, не больше чем глухонемой после операции на мозге — играть на пианино. Поэтому между ними всегда была натянута невидимая нить неловкости. Но ему она вовсе не мешала работать со знаменитой сыщицей из большого города. Правда иногда он диву давался, глядя на её методы вести расследование, как ей все же удалось поймать кого-то? Уровень её профессионализма поддавался сомнениям. Но все же что-то в ней было. Необъяснимое и пугающее. Иногда, она смотрела на мир столь же хладнокровно сколь те, кого преследовала. Факты. Детали преступлений, не вызывали в её женском, казалось бы подверженном впечатлениям, ранимом мозгу, ожидаемой реакции несварения.
А ещё её шрамы. На руках и подбородке. Страшный рельеф одного из них едва виднелся на тонкой шее, скрываемый высоко застегнутой блузой. Сколько их ещё могло скрываться под строгой одеждой этой женщины, оставалось лишь предполагать. Как и о природе их возникновения. Были ли они получены вследствие её работы? Или это последствия некой катастрофы или аварии? Об этом он не спрашивал из вежливости. Подозревая как живётся представительнице прекрасного пола, в столь изувеченном теле. Должно быть она не любит отвечать на вопросы об этом. По крайней мере он так предполагал. Она ведь не спрашивала его о умершей дочери, о его проблемах с алкоголем. Валериан был уверен, что она о них слышала. Даже если не наводила справок. Все здесь об этом знали. Это небольшой городок.
— Откуда начнём? — спросила она немного убавив скорость на въезде в отдаленный квартал.
— Французы. Начнём с них, — решение пришло спонтанно. И было лишено здравого смысла. Ребёнок Жерара и его супруги, пропал всего несколько дней назад. А босоножек пролежал в трубе не меньше трёх недель, судя по слою грязи, под которой его обнаружили. Но что-то тянуло его в тот дом. И это была не ностальгия. Вовсе не те пятнадцать лет, которые он в нем прожил в счастливом браке. И даже не надежда вспомнить радостное лицо дочки, в той гостиной, в которой изменился лишь цвет стен и лица на портрете, руководила ним в тот самый момент. Это глаза матери Луи. В них он что-то упустил. Недосмотрел. Валериан пока не мог понят что именно. Нужно было ещё разок заглянуть в них. Как бы он этому не противился. Возможно что в них таится разгадка. Пусть даже мелкая зацепка. Этого нельзя упускать.
— По моему, ограничения здесь уже действуют вовсю, — размышляла детектив Совински глядя в боковое окно, — ещё даже солнце не село, а на улицах уже никого, — зрелище было и впрямь жутковатым: их автомобиль медленно катился пустыми улицами.
— Да. Город постепенно вымирает, — согласился с ней напарник. Сейчас все у кого есть возможность, пытаются убраться отсюда подальше. Многие семьи уезжают. А те, у которых такой возможности нет — прячутся в своих домах, как в убежищах, — он был прав. Дети здесь больше не бегали без присмотра взрослых. Дома покидали один за другим. Этот населенный пункт и ранее нельзя было назвать перспективным, но некоторые были к нему привязаны.
Лобовое стекло изрешетили мелкие капли дождя. В одном дворе появилась бдительная женщина, в компании маленького сынишки, которая впопыхах срывала стирку с натянутой проволоки за невысокой изгородью. Мальчик старательно подставлял ей корзину для белья, что была с его рост высотой. Однако нынче безопасней держать ребёнка при себе под дождём, нежели бросить под крышей одного.
Они свернули на улицу, которая была слишком хорошо знакома Валериану. Здесь его знали все. Ведь здесь жили все его бывшие соседи.
Он разглядывал дома по сторонам. За шесть лет почти ничего не изменилось. Раньше он любил эту улицу. Этот район. И дом, в который они теперь направлялись. Но с тех пор много воды утекло. Безразличие? Возникало ли оно при посещении ним здешних краев. Нет. Отнюдь. Просто, ему было сложно описать свои эмоции, вызванные пребыванием в этом месте. Толи горечь, толи тоска, толи ненависть. А скорее все смешалось воедино.
— Неприветливое местечко, — высказалась Совински, — все бегут отсюда прочь, а эта семейка прибыла из живописной Франции, и осела в этой провинции в столь мрачное и жестокое время. Не странновато ли?
