— Анна, — успел простонать он прежде чем рухнул без сознания.
— О господи! Любимый! Что с тобой? — слышал он сквозь крышку гроба, — Эсер! Эсер, — все тише и тише, словно почва поглощала его, а сверху сыпалась влажная земля.
Кромешная тьма. Он больше ничего не слышит. И этот тяжёлый воздух, насквозь пропитанный запахом нашатырного спирта. Он повсюду. Даже под кожей. От него никуда не деться.
Когда Эсер очнулся, горел яркий свет. Он прищурился, лежа на кровати. Анна лежала рядом и гладила его мокрый лоб, растирая капельки пота по волосам.
— Как же ты меня напугал, — шептала она ему на ухо, — тебе нужно больше отдыхать. Ты выглядишь очень уставшим.
Он думал лишь о том, как его хрупкой жене удалось взволочь его на кровать?
— Где же вы пропадали так долго? — выдавил он едва слышно.
— Мы были на птичьем рынке. Смотрели на маленьких сов. Ты же сам пообещал дочери пернатого питомца на день её рождения.
— Ты купила ей сову? — хрипло простонал удивленный отец.
— Ещё нет. Пообещала что мы в следующий раз отправимся туда втроём. Я бы не стала без тебя принимать подобное решение, — оправдывалась перед ним жена, — прости что задержались. Не хотели чтоб ты так переживал.
— Телефон, — он усиленно сглотнул, — в следующий раз бери его с собой.
— Я и не заметила, что не взяла его. Ну не злись. Как мне загладить свою вину? — её пальцы оказались на его шее. Гладили засохшие губы, сквозь которые пытались прорваться внутрь, — ты так и не побрился. Хоть и обещал. Так что ты тоже передо мной виноват. Собираешься просить прощения? — её голос стал томным и каким-то влажным. Липким. Хотя, это уже был не голос, а её язык, который проскользнул сквозь губы Эсера, так ловко и непринужденно, как делал это всегда. Соленый привкус во рту. Она пытается сдержать стон. Но ей это не удаётся. Он вырывается из её обнаженной груди, сдавленным воздухом удовлетворения. Она положила голову ему на грудь. Эсер погладил её по волосам. Ещё мгновение и она уснула.
Он осторожно выбрался из объятий спящей супруги. Слабость. Она одолевала его изнеможенное тело. Ещё очень хотелось пить.
За стеной ничего не происходило. Он отпрянул и тревога медленно растворялась в стакане тёплого бурбона.
Слабоумный не стал сообщать о его вторжении. Возможно эта идея даже не посещала его недоразвитый мозг.
Когда экран загорелся, он налил себе ещё, в страхе увидеть там доказательство собственного помешательства.
Две сигареты и крепкий кофе. Стоявшая посреди стола тарелка с ужином из бифштекса и двух яиц, осталась нетронутой.
«проснувшись от адской мигрени, Валериан нервно искал свои пилюли, переворачивая все вверх дном. Фургон раскачивался и подпрыгивал под тяжестью его неуравновешенного хозяина.
— Куда же я их подевал к черновой матери?! — выругался он, — тварь! Тварь! Достало!! — пнул в дверь ногой, так что та отлетела и захлопнулась обратно. Он выскочил на улицу в одном лишь белье, сразу почувствовав легкую ночную изморозь.
Укрывшись в машине, он обыскал бардачок, вывернув все его содержимое на переднее сидение. Заглянул под него. Но флакона там не было. Он подло закатился назад.
Не желая больше этого терпеть, Валериан опрокинул все восемь оставшихся капсул, в надежде избавиться от боли навсегда, пускай даже посредством самоубийства. В ожидании действия препарата, он заметил мерцающий свет вдалеке, глядя в зеркало заднего вида. Радиоприёмник показывал пятнадцать минут четвёртого. Свет снова загорелся в заброшенной церкве, что вот уже больше сорока лет, украшала своими руинам окраину городка. Поселенцы как-то раз хотели сровнять её с землёй, иль разобрать до камешка, но некоторые выступили против, защищая бродяг и бездомных, которым она служила кровом. Да только вот в последнее время, там кроме собак, некого было встретить.
Валериан вспомнил про одну секту, организованную бывшим священником, которую ему пришлось прогнать из города не так давно. Это место служило им притоном.
— Неужели вернулись? — скрипя зубами от холода произнёс он в пол тона.
До церквушки было не больше мили. Ночь казалась особенно темной, а неполная луна напоминала состриженный ноготь.
