Бакунин живет Route Carouge, в доме № 17, где занимает одну маленькую комнату в пансионе Дюпор (полиция, кажется, назвала иначе). Комната Бакунина не имеет никакой связи с прочими комнатами пансиона. Я просидел у него целый час, и в течение этого времени к нему никто не приходил. Уезжает он, как говорит, не завтра, а в воскресенье, возвратится через 10 дней и поселится в одной из дач около Route Carouge. О Нечаеве и помину не было; а между тем я не могу отказаться от мысли, что мог бы снискать со временем и его доверие.
В 3-м номере «Колокола» будет помещена статья, говорящая отчасти хорошо о братьях Милютиных. Бакунин просит меня написать возражение на эту статью, озаглавив ее «Письмо путешествующего русского офицера из Лейпцига», причем он сам начертал мне план возражения (какое плутовство!!!)[77].
Заверял меня положительно, что «кружки» в русской армии уже завязались, что кровопролития
Еще, по-моему, одно немаловажное обстоятельство: когда Огарев дал мне адрес Бакунина, то я у него несколько раз спросил нарочно, не помешаю ли я Михаилу Александровичу? На что Огарев отвечал, что «нисколько». Следовательно, если бы он опасался, что я могу там встретить Нечаева, то он имел удобный предлог отсоветовать мне идти к Бакунину.
Я этим не удовольствовался, но пошел в типографию Чернецкого, но и там ничего не видел.
Обедаем сегодня с Бакуниным и Огаревым в 5 часов.
Извините, что пишу дурно, но я совершенно болен. Дай бог силы работать дальше.
В 10 час. вечера буду у вас. А. Р.».
Знакомство с Бакуниным, как мы уже говорили, оказало решающее влияние на всю последующую деятельность Романа.
Будучи в Рубе, он 2 мая 1870 г. (н. с.) получил небольшое письмо от Огарева, датированное 28 апреля (н. с.), и № 4 «Колокола»[78]. По приезде своем в начале августа 1870 г. в Петербург, он представил письмо, как оправдательный документ, в подлиннике, с которого мы его и приводим:
«28 апреля.
Разумеется, присылайте статьи поскорее; только адресуйте не мне, а в Редакцию (Прс. Левен, 40). — 4-й № сегодня же вам вышлю. — Мишель[79] уехал и известий от него до сих пор нет — так что это даже меня тревожит.
Крепко жму вам руку
Преданный вам Ага».
Когда 2-го мая (н. с.) он сообщал копию этого письма Филиппеусу, то снабдил его таким примечанием: «Из этого можете заключить, что я праздным не оставался и во время болезни. На случай, если бы последовало приказание действовать далее (это было до получения известия об исходе петербургских совещаний.
Роман, надо признаться, нисколько не преувеличивал того, что было в действительности.
Когда он, спустя месяц, вернулся из Рубе, пред ним стояла уже новая задача — сблизиться с Бакуниным, как лицом, в свою очередь, наиболее близким к Нечаеву. (В то время, май — июнь 1870 г., повторяем, Бакунин еще не разрывал сношений с Нечаевым; это произошло только в июле.)
Едва только Роман, осведомленный уже о характере предстоящей ему работы, добрался до Женевы, он тотчас же побывал у «преданного» ему Огарева:
«Был сегодня[80] у Огарева. Отношения его ко мне нисколько не изменились. Рассказывал он мне о подлости женевской полиции, наводнившей его квартиру для арестования Серебренникова, принятого за Нечаева, и ругает очень швейцарское правительство и говорит, что после этого нет другого средства, как переехать жить в Лондон.
Показывал мне копию письма, написанного им по сему поводу к здешнему президенту Камперио. Это есть резкий протест против женевской полиции, которая основала свои действия на показании шпиона, какого-то немца, игравшего будто бы с Нечаевым на биллиарде. Письмо это заканчивается словами: «Que faut-il faire dans notre position?». Получив это письмо, Камперио приходил к Огареву, успокаивал его, прося не придавать важности происшедшей ошибке, но Огарев не хочет отстать и, конечно под влиянием Бакунина, затевает процесс и просил меня очень настойчиво пожертвовать что-либо на ведение процесса, — я ему не мог отказать и подписал 50 фр., хотя уговаривал его взвесить хорошо, будет ли от сего польза, и можем ли мы что-либо этим выиграть? По-моему, — сказал я, — лучше бы собрать сумму для поддержания теперь безопасности Нечаева.
Не беспокойтесь, Константин Федорович [Филиппеус], я узнал, в какой момент сказать эту фразу [...]
Я питаю надежду, что 50 фр. для меня значительный расход, но для правительства — такая незначительная сумма, что вы, быть может, будете так добры ее мне возвратить, хотя я не позволю себе на этом настаивать [...]».
Нуждаясь в Бакунине, Роман учащает свои встречи с Огаревым, а «клад» Тхоржевский тем временем уходит на задний план.
